Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
14 глава
Просыпаюсь в рассветной, звенящей тишине, в замечательном, как пушистое облако, настроении. Тело ленивое, утяжеленное глубоким сном, каждая мышца приятно ноет и напоминает о себе. Еще лежа с закрытыми глазами, потягиваюсь, как кот на солнце, и чувствую, как по лицу расползается глупая, беспечная улыбка. На миг кажется, что мир мягкий, идеальный и принадлежит только тебе.
Но спустя несколько секунд, мозг щелкает выключателем и начинает работать. Сначала медленно, а потом с нарастающей скоростью. И вот уже не облако, а тяжелые, свинцовые катки воспоминаний начинают накатывать на беззащитное утро. Отдельные кадры вспыхивают с пугающей четкостью: золотые полосы света на его спине, рот Мира на моей шее, собственный сдавленный стон, который эхом отдается в черепе. Каждое воспоминание как удар маленького молоточка по хрустальному бокалу того зыбкого счастья, с которым я проснулась. Трещины бегут по нему, мелкие и неотвратимые.
И за яркими, чувственными картинками приходит ледяная волна осознания. Не просто «воспоминания вечера», а факты. Я в постели у мужчины, которого знаю несколько дней. Мы занимались сексом. Безумным и неконтролируемым сексом. А в соседней комнате спала его шестилетняя дочь. Лицо горит, но уже не от страсти, а от жгучего, всепоглощающего стыда. Прекрасное настроение испаряется, как роса на раскаленном асфальте, оставляя после себя лишь сухую, тревожную пустоту и комок в горле. Боже, что я наделала.
— Дура, какая дура-а-а, — вырывается из горла хриплый, надтреснутый шепот, и я накрываю ладонями лицо. — Но, как же было хорошо… — добавляю я уже тише, про себя с горьким, металлическим привкусом на языке. Хорошо — это слабо сказано. Это было яростно, сладко, всепоглощающе. Как падение с огромной высоты, когда страх и восторг сливаются воедино. И именно поэтому больше этого не повторится. Повториться может только привычка, обыденность, а эта вспышка была аномалией. Красивой, обжигающей и невозможной.
Глубоко вздохнув, словно ныряя в ледяную воду реальности, поднимаюсь с кровати. Тело лениво сопротивляется, но разум уже включил холодный, безжалостный режим «эвакуации».
Я быстро одеваюсь, слепо нащупывая разбросанную по полу одежду, будто собираю улики с места преступления. Каждый звук — шуршание ткани, щелчок молнии — кажется оглушительно громким в тишине. Нужно сваливать из этой квартиры. Быстрее. Бежать к себе, в свой затопленный, пахнущий бедой кокон и закрыться там. Отмечу Новый год сама, с бутылкой дешевого шампанского и тоской, которую теперь будет нести в себе вдвое тяжелее. А Мирослав… Мир уж как-нибудь объяснит мое внезапное, трусливое исчезновение своей дочери. Скажет, что тётя Настя уехала. Или просто промолчит.
И тут мысль бьет, как обухом по голове: Боже! Новый год завтра! И вместо обещанного совместного безумия с бенгальскими огнями остаётся сырая квартира и мое собственное, горькое одиночество, которое теперь будет казаться в тысячу раз обиднее. От этой мысли в груди сжимается ледяной, тоскливый ком. Стою посреди спальни, полностью одетая, и чувствую себя до слёз, глупо и потерянно.
Так, раз Мира в спальне нет, значит, он уже встал и растворился в утренней тишине квартиры. Теоретически я могу как мышь, бесшумно выскользнуть и раствориться, пока он заперся в своем кабинете или варит кофе на кухне. А на практике… Сердце колотится в такт этим сомнениям. Сейчас узнаем.
Тихонько приоткрываю дверь, из кухни доносятся приглушенные голоса. Выскальзываю в коридор и прижимаюсь спиной к прохладной стене, крадусь, затаив дыхание. Кому потом расскажу, не поверят, что я, взрослая женщина, прячусь в собственном позоре в доме мужчины, с которым только что переспала.
— Папа, а Настя теперь с нами жить будет? — доносится до меня звонкий, беззаботный голосок Мии, и я застываю, будто пораженная током, прижав ладонь к груди, где сердце пытается выпрыгнуть. — Она мне так понравилась.
В воздухе повисает пауза, натянутая, как струна. Я зажмуриваюсь, готовясь к вежливому «нет», к уклончивому ответу.
— Мне тоже, — спокойно, просто, как о факте погоды, отвечает Мир.
И мое сердце не просто ёкает, оно делает немыслимый, головокружительный кульбит, падает куда-то в пятки, а потом взлетает обратно, к самому горлу. Он сказал это вслух своей дочери. От этих двух слов в голове поднимается радостный и панический хаос.
— Тогда мы будем жить втроём! — уверенно, как будто только что решила судьбу вселенной, произносит Мия, а Мир по-доброму, с теплой искоркой в голосе смеется.
Нужно бежать. Прямо сейчас. Чтобы пятки сверкали, а мои ноги будто вросли в пол, онемевшие от этой странной, сладкой и пугающей сцены. Он сказал дочери, что ему нравится посторонняя девушка. А реакция Мии… она не ревнует, не протестует, а принимает.
— Настя? — слышится удивленный, мягкий голос прямо сзади.
Я вздрагиваю всем телом. Пока я стояла в ступоре, раздумывая о побеге, Мирослав, словно почувствовал это, и появился рядом. Меня поймали с поличным.
А в следующее мгновение, сильные, знакомые уже руки обхватывают меня за талию и легко, но неотвратимо разворачивают к себе. Мир не сонный и не задумчивый, а с широкой, лукавой, победной улыбкой, от которой перехватывает дыхание. Мирослав не говорит ни слова, а просто наклоняется и впивается в мои губы поцелуем, который не похож на вчерашний. Он не яростный, не жадный, он… утренний, нежный, заботливый и уверенный.
И я таю. Не просто поддаюсь, а растворяюсь, как последний снег под ярким мартовским солнцем. Все мои доводы, планы бегства, слои стыда и страха — все это трещит и осыпается прахом под жаром его губ. Мой рот сам находит его, отвечает той же нежностью, той же утренней, сонной сладостью. Этот мужчина сводит меня с ума! Не харизмой, не силой, а этой чудовищной, всесокрушающей уверенностью.
— Доброе утро, Настенька, — чуть отстранившись, ровно настолько, чтобы между нами просочился луч света из гостиной, Мир заглядывает мне в глаза. Его взгляд пьет меня, наслаждаясь каждым смущенным бликом, каждой тенью сомнения на моем лице. — Пошли завтракать.
Мой внутренний хаос сталкивается с его гранитным спокойствием и терпит сокрушительное поражение.
— Мир, я… — начинаю я, пытаясь собрать остатки воли, выловить из потока эмоций хоть одно внятное «нет».
Но Мирослав не дает возможности. Его палец мягко, но неотвратимо ложится мне на губы, запечатывая протест.
— Нет, — произносит он твердо. Уголки его губ растягиваются в улыбку, от которой
