Печенье и когти - Флер ДеВилейни

Слезы жгут, горячие на обмороженных щеках.

— Это не вернет их, — шепчу я — дереву, себе, воспоминанию о свете фар, исчезающих в снегу в ту ночь, когда все изменилось.

Верхушка дерева раскачивается из стороны в сторону на ветру, словно насмехаясь надо мной.

ГЛАВА 6

Бенджамин



Почему ты позволил ей уехать?

Голос глухо рокочет в глубине сознания, ощущение, будто когти скребут по ребрам. Он еще никогда не был таким настойчивым.

— Какой еще у меня был выбор? — бормочу я, проходя по сараю, сапоги хрустят по тонкому слою соломенной пыли на утрамбованном земляном полу. Ладони скользят по холодным железным защелкам каждой калитки, проверяя и перепроверяя, черт побери, насколько они надежны. Прошлогодняя метель чуть не сорвала одну с петель, когда Нейтан забыл ее запереть, и мне не нужны сбежавшие животные помимо всего остального.

Ты мог уговорить ее остаться. Уговорить переждать бурю.

— Она будет уже на полпути с горы, прежде чем буря ударит, — спорю я, хотя слова кажутся ненадежными, будто я сильнее пытаюсь убедить себя, чем его. — Есть хороший шанс, что она ее опередит.

Безрадостный смешок вырывается, когда я распахиваю ворота сарая и выхожу на ветер. Температура упала еще ниже за те пятнадцать минут, что прошли с ее отъезда. Я запрокидываю голову, изучая небо. Темные, тяжелые, как железо, тучи нависают низко и плотно, затмевая последний след дневного света — такие, что сулят беду. Несколько хлопьев лениво опускаются, приземляясь холодными и мокрыми на щеки, прежде чем исчезнуть при касании.

Буря приближается.

Не следовало позволять ей ехать обратно. Особенно на тех шинах.

Чувство вины резко скручивает желудок. Он прав. Я видел их — эти лысые подобия шин — когда помогал привязывать дерево к той маленькой ржавой банке, что она называет машиной. Им не место на этой горной дороге даже в ясную погоду, не то что в бурю. И уж точно у нее не было снежных цепей под тем свитером или где-либо еще в машине. Если только она не владеет магией лучше, чем я думал.

— Уверен, с ней все будет в порядке, — лгу я, хватая топор с пояса. Вес знакомый, успокаивающий. — Она даже не знает, кто мы.

Но она наша.

Рык вибрирует в костях, низкий и собственнический, я стискиваю зубы.

— Она не наша.

Бенджамин.

Я игнорирую его, устанавливая полено на старый пень, его поверхность иссечена годами работы. Топор опускается тяжело и точно, раскалывая дерево пополам. Треск эхом разносится по поляне, резкий, как выстрел. Я перебрасываю половинки на растущую кучу и устанавливаю следующее полено, замахиваясь снова и снова, пока пот не выступает на лбу и не впитывается в рубашку, несмотря на режущий ветер.

Расколоть. Отбросить. Расколоть. Отбросить. Лишь бы заглушить разъедающую боль в груди.

Но затем это накатывает — внезапная, острая колющая боль прямо под ребрами, вышибая воздух из легких. Хватка ослабевает, лезвие топора соскальзывает. Полено откатывается, с грохотом падая с пня в снег.

Она нуждается в нас.

Слова — яростный рык в голове, неоспоримый.

— Это несварение. Переутомление, — ворчу я, наклоняясь, чтобы снова поднять полено, хотя рука дрожит достаточно, чтобы выдать меня.

Боль впивается в меня снова, на этот раз острее. Не несварение. Не то, от чего можно отмахнуться. Связь, натягивающаяся, тянущая меня в направлении, куда она уехала.

— Блять.

Я швыряю полено в сторону и направляюсь к задней двери, сапоги хрустят по обледеневшей земле. Рука замирает на ручке. Мне следует сказать им — маме, отцу, Нейтану, даже бабушке. Они захотят знать, куда я иду. Но тогда они захотят знать, зачем. И что, черт возьми, я скажу? Что я позволил какой-то упрямой, хорошенькой незнакомке уехать в снежную бурю на лысых шинах, и теперь мой медведь считает, что она в беде?

Мама бы сразу же затащила ее на кухню, едва учуяв в воздухе приближение бури. Предложила бы рагу, чай, может, даже одну из свободных спален. Эта женщина была бы сейчас закутана в тепло и фланель вместо того, чтобы трястись по горной дороге с деревом вдвое больше ее машины.

Она должна была остаться.

— Она не согласилась бы, — моя челюсть напрягается. Я до сих пор вижу ее, стоящую в снегу с поднятым подбородком, со сверкающими глазами, клянущуюся, что справится сама. — Она даже не поверила, что буря приближается.

Хэйзел — наша, веришь ты мне или нет. И она там. Одна. Наша Хэйзел.

Имя снова прокатывается по мне, словно гром.

— Ладно, — отрезаю я, отпуская ручку и разворачиваясь.

Ветер ревет, ледяной и безжалостный, шлепая мокрым снегом по лицу и груди. Влажная фланель прилипает к коже, и я ругаюсь себе под нос, направляясь к грузовику. Каждый инстинкт во мне теперь на взводе, гонит вперед. Мой медведь рычит низко, удовлетворенно.

Я запрыгиваю в кабину, хлопаю дверью сильнее, чем нужно. Знакомый запах кожи и хвои наполняет пространство, но он не в силах утихомирить бурю в груди. Руки тяжело лежат на руле, неподвижные, пока ветер потряхивает раму.

— Я правда это делаю? — бормочу я в пустую кабину. Себе. Ему.

Чего я не понимаю, так это почему ты так сопротивляешься.

Я выдыхаю через нос, долго и резко, и поворачиваю ключ. Двигатель с рыком оживает, ровный гул, под стать беспокойному метанию в голове. Долгую секунду я просто сижу, уставившись на полосу снега, собирающуюся вдоль лобового стекла, наблюдая, как она густеет.

— С ней, наверное, все в порядке, — говорю я себе, включаю заднюю передачу и выезжаю со двора. Шины хрустят по гравию, взметая снежную пыль. — Она уже на трассе. Наверное, подпевает чертовым рождественским гимнам и мечтает, как будет украшать свою елку.

Ты сам в это не веришь.

Голос впивается, низкий и настойчивый.

— Она упрямая. Она прорвется сквозь что угодно, чтобы доставить эту елку домой, — мои руки сжимают руль, пока костяшки не белеют. — К тому же, она сделала свой выбор.

И ты сделал свой. Ты отпустил ее.

Я стискиваю зубы, челюсть двигается.

— Что я должен был сделать? Пригласить совершенно незнакомую женщину остаться на ужин? Сказать ей, что мы предназначены друг для друга? Запереть в сарае до весны?

Ты мог обеспечить ее безопасность.

Слова проходят сквозь меня, грубые и обвиняющие.

Фары скользят по деревьям, когда я поворачиваю на грунтовку, вьющуюся сквозь лес. Высоченные сосны обрамляют обе стороны дороги, их ветви стонут под тяжестью свежего снега. Снежок, казавшийся