Печенье и когти - Флер ДеВилейни
— Спасибо, — шепчет она, ее пальцы сжимают край свитера.
— Я Бенджамин, — руки расслабляются на руле. Мой медведь теперь спокоен. Доволен.
— Спасибо, Бенджамин.
Я чувствую ее взгляд на себе, но сам не отвожу глаз от дороги.
ГЛАВА 7
Бенджамин

Остаток пути проходит в тишине после того, как Хэйзел называет мне свой адрес. Дворники монотонно скребут по стеклу, сражаясь с густым снегом. Когда я наконец заезжаю на ее подъездную дорожку, место выглядит почти заброшенным — темные окна, покосившиеся ставни, линия крыши погребена под белым одеялом.
— Это твой дом? — я приподнимаю бровь, глядя на нее.
— Да, а что? — она мгновенно напрягается, подбородок вздергивается, будто она ждет, что я засмеюсь.
— Ничего, — я заглушаю двигатель, слегка усмехаясь. — Просто проверяю, не принадлежит ли он затворнику-убийце с топором. Мало ли.
Ее губы дергаются, словно она хочет улыбнуться, но отказывает себе.
— Ты очень смешной. Разве не мне следует беспокоиться, ведь это ты подобрал меня на обочине дороги?
Я выхожу, сапоги хрустят по льду, и обхожу машину спереди. Она уже пытается выбраться, один ботинок наполовину расшнурован, решимость написана на лице.
— Куда это ты собралась? — я упираю руку в стойку, преграждая ей путь.
— За своей елкой.
— За своей елкой. С этой лодыжкой? — уголок моего рта дергается.
— Это всего лишь растяжение, — она соскальзывает с сиденья, только чтобы вздрогнуть, как только ступня касается земли.
— Ага, — я не двигаюсь. — Выглядит совершенно здоровой.
— Пожалуйста, отойди. Мне не нужна нянька, — она пытается нырнуть под мою руку, но нога подкашивается. Я ловлю ее, прежде чем она падает, плотно притягивая к груди. Медведь внутри меня вздымается.
Держи ее. Не отпускай.
Мои руки инстинктивно сжимаются, ее тепло проникает в меня, ее запах опускается глубоко в легкие. Слишком много. Слишком опасно.
— Упрямое маленькое создание, — упрекаю я, подхватывая ее, прежде чем она успевает возразить. Она ахает, слабо протестуя, но не сопротивляется, пока я несу ее к двери. Она нащупывает ключи, руки дрожат, бормочет что-то о своей самостоятельности, прежде чем вкладывает ключ мне в ладонь.
Замо́к щелкает. Нас встречает темнота. Я щелкаю выключателем. Ничего.
— У тебя отключилось электричество, — констатирую я. — Генератор?
— Я… не знаю. Но на кухне в ящике должен быть фонарик и свечи.
Я аккуратно опускаю ее.
— Сиди смирно.
Ее глаза закатываются, но она не двигается. Я направляюсь на кухню, нахожу свечи и возвращаюсь мгновением позже.
— Я проверю сзади.
Двор поглощен снегом, деревья вырисовываются на фоне бури. Никакого генератора — лишь кривая поленница дров, слишком больших для камина, прислоненная к сайдингу.
Внутри Хэйзел уже сидит на полу, сбросив ботинки, с туго замотанной бинтом лодыжкой, а моя фланелевая рубашка валяется рядом.
— Что ты делаешь? — я замираю на месте.
— А на что это похоже? — огрызается она, затягивая повязку туже.
— Похоже, что ты игнорируешь здравый смысл.
— Во мне полно смысла. И заботы о себе, — она поднимает забинтованную лодыжку в качестве доказательства, прежде чем попытаться встать. Жест теряет эффект, когда она пошатывается.
— Почему ты не можешь просто слушаться? — вырывается у меня.
— А почему ты должен быть таким властным?
— А почему ты должна быть такой безрассудной?
Ее глаза вспыхивают. Она разворачивается на пятках и направляется к двери.
— Куда это ты теперь собралась? — я ловлю ее за запястье, разворачивая обратно. Внезапно она близко — слишком близко — ее дыхание теплое у моей груди. Взгляд сам опускается к ее губам, прежде чем я успеваю остановиться.
Заяви на нее права, рычит мой медведь. Она наша.
Ее ладонь прижимается ко мне, прямо над сердцем, жар прожигает мою обнаженную грудь. Клянусь, буря снаружи не идет ни в какое сравнение с тем, что ревет внутри меня.
— Я иду за своей рождественской елкой, — говорит она, вызывающе, даже опираясь на меня.
Мне хочется прижать свои губы к ее, почувствовать, как она тает в моих объятиях, обвить ее руками, пока буря не пройдет — или навсегда.
Сделай это. Она прямо здесь. Наша.
Челюсть напрягается. Пульс бешено стучит. И каким-то образом я отпускаю ее.
— Не с этой лодыжкой, — хриплю я, прежде чем прочистить горло. — Сиди.
Я направляю ее в гостиную. Она почти пуста, лишь картонные коробки и гнездо из одеял на полу. Грудь сжимается. Одна. Ни мебели. Ни электричества. Никого, кто позаботился бы о ней.
— У тебя нет мебели? — тихо спрашиваю я.
Она краснеет, бормоча:
— Я только переехала.
Я сглатываю порыв сказать ей, что ей больше не придется ничего делать в одиночку. Вместо этого я поправляю гнездо из одеял, устраивая их у холодного камина.
— Сиди. Если я не смогу включить электричество, я растоплю камин.
— Я не знаю, работает ли он вообще, — она прикусывает нижнюю губу, ловя мой взгляд.
— Что ж, тебе повезло, что я могу проверить и это.
— Мне нужно забрать мою елку, пока буря не усилилась, чтобы ты мог поехать домой.
Дом. Грудь ноет от ее слов. Неужели я правда хотел уехать? Я не остался бы, если бы она попросила меня уйти, но мысль об отъезде кажется неправильной.
— Тебе нужно сесть, прежде чем ты причинишь себе еще больший вред. Плюс, ты мерзнешь, — я беру ее руки и разворачиваю ладонями вверх, белые кончики пальцев очевидны в свете фонарика.
— Я заберу свою елку. Я провела весь вечер, заехав в горы и застряв в снегу, чтобы получить ее, — она сжимает пальцы в кулаки и решительно смотрит на меня.
— Ты останешься внутри.
— Не указывай мне, что делать. Это мой дом.
Я усмехаюсь ее яростной решимости. Моя маленькая ведьма.
— Ты не переживешь ночь в этом ледяном доме с бушующей снаружи бурей, — я шагаю к двери, указывая в окно на едва виднеющийся грузовик с прицепом.
Она бросает взгляд на окно, губы поджаты.
— Ладно, — свет свечи мерцает на ее лице, когда она опускается в гнездо из одеял, белокурые и синие пряди волос рассыпаются по плечам. Мой медведь скребется изнутри, требуя вернуться, притянуть ее на колени, целовать, пока она не забудет собственное имя.
Я задерживаюсь на мгновение дольше, буря грохочет в стеклах, воздух наэлектризован между нами.
— А как насчет моей елки? — ее тихий вопрос разрывает момент, и я с
