Печенье и когти - Флер ДеВилейни

— Я принесу твою елку, — рычу я, хватая с пола свою рубашку и натягивая ее. Рука находит дверную ручку, хватка так сильна, что костяшки белеют, прежде чем я выхожу в набирающую силу бурю, нуждаясь в том, чтобы остыть, прежде чем искушение затащит меня обратно внутрь.

ГЛАВА 8

Хэйзел



Я сижу на полу гостиной, затаив дыхание, уставившись на дверь, за которой только что исчез Бенджамин. Чувство вины скручивает желудок, острое, как сосновые иголки. Из всего, что можно было сказать, почему я зациклилась на этой нелепой елке? Я должна была быть благодарна. Он не только спас меня от того, чтобы замерзнуть на обочине, но и доставил меня, Кренделька, мою машину и, да, даже елку в целости и сохранности домой.

Ну, почти в целости.

Я шевелю пальцами ноги, шипя, когда боль пронзает лодыжку. Не сломана, просто отекла и растянута. Перелом ощущается иначе. Я знаю. Много лет назад я сломала руку в летнем лагере: вешая баннер в последний день, упала с лестницы и приземлилась на вытянутую руку. Восемь мучительных недель в гипсе.

По крайней мере, это была рука, а не голова. Вот тогда я и пожелала, чтобы у меня была левитация или целительная магия вместо управления водой. Я все еще была дома с мамой и папой, которые помогали мне извлечь максимум из выздоровления, пока я искала работу и заканчивала последний семестр учебы.

Много пользы мне принесло получение степени бакалавра искусств по специальности фотография. А теперь, каким-то образом, я оказалась в крошечном лесном городке на Тихоокеанском Северо-Западе, работая в кондитерской.

Я трясу головой, изгоняя боль воспоминаний. Этот переезд должен был стать моим чистым листом. Моим новым началом. Местом, чтобы исцелиться, а не развалиться.

Приглушенный ворчливый звук снаружи вырывает меня из мыслей. Взгляд устремляется к двери. Снег кружится теперь сильнее, прямо как тогда, когда я впервые съехала с трассы. Грудь сжимается. Бенджамин там, сражается со стихией, словно какой-то книжный лесоруб, чтобы загнать мою машину на подъездную дорожку и затащить елку внутрь.

А я здесь… чувствую себя бесполезной.

Я ковыляю на кухню, со свечой в руке, чиркаю спичкой, чтобы зажечь огонь на газовой плите. Затем зажигаю еще дюжину свечей, пока комната не заливается теплым светом. Наполняю чугунный чайник и ставлю его кипятиться, пока насыпаю какао-порошок в две кружки — с мини-зефирками включительно. Не домашнего приготовления, но они — своя собственная праздничная магия. Только гринч стал бы жаловаться.

Дверь распахивается от порыва ветра, и внезапно он здесь. Мои глаза предают меня, цепляясь за широкий размах его плеч, пока Бенджамин вносит рождественскую елку, будто это не более чем охапка хвороста. Фланель обтягивает его грудь, влажная от снега, челюсть сжата в том угрюмом, «я-же-говорил» выражении, которое не должно быть привлекательным, но является абсолютно таковым.

— Хэйзел, — говорит он, голос грубый, как щебень. — Почему ты на ногах?

— Готовлю какао, — я поднимаю ложку в качестве доказательства.

Он сужает взгляд, стряхивая снег с волос.

— Я сказал тебе оставаться в гостиной и не калечить себя.

— Расслабься, — я изгибаю бровь. — Это горячий шоколад, а не жонглирование бензопилой.

Его губы дергаются — почти улыбка. Почти.

— Твоя лодыжка…

— В порядке, — обрываю я. — Я прекрасно справлялась сама с тех пор…

Горло сжимается над невысказанными словами.

— С тех пор как? — спрашивает Бенджамин, пока несет елку в дальний угол гостиной и прислоняет к стене.

— Неважно, — бормочу я, поднимая свистящий чайник с плиты, чтобы наполнить свою кружку.

Что-то мелькает в его глазах, будто он хочет спросить больше, но вместо этого он вздыхает, пересекает комнату и захлопывает дверь, оставляя бурю снаружи.

— Я обожаю какао, — бормочет он.

Это вырывает у меня смешок.

— Что?

— Я сказал, что обожаю какао. Особенно с маленькими зефирками, — он прислоняется к стойке, разделяющей гостиную и кухню.

На мгновение он перестает быть стоическим спасителем и становится просто человеком, который ценит простые утешения. Я вручаю ему свою любимую кружку.

— Тогда держи. Считай это… жестом примирения.

Наши пальцы соприкасаются. Тепло и магия пробегают вверх по руке, опьяняющие и отвлекающие. Его голубые глаза встречаются с моими — слишком яркие, слишком интенсивные — и на секунду, клянусь, они вспыхивают золотым. Я моргаю, и мгновение исчезает.

Он осушает какао в три глотка, горло работает, кадык движется, и в моем мозгу короткое замыкание.

Как этот мужчина умудряется сделать какао чем-то столь неприличным?

— Спасибо, — говорит он с удовлетворением, ставя кружку в раковину.

— Рада, что тебе понравилось, — отвечаю я, дуя на свою кружку, прежде чем сделать осторожный глоток. Какао обжигающе горячее, почти невозможно пить. Как он умудрился осушить его так быстро?

— Бенджамин…

Прежде чем я решу, смеяться мне или обмахиваться, он снова в движении.

— Я нарублю дров, пока снег не усилился, и проверю, получится ли растопить твой камин. Я бы предупредил тебя не двигаться, но ясно, что ты не послушаешься. По крайней мере, постарайся быть осторожной, — он разворачивается на пятках, отстегивая топор с пояса, и исчезает во дворе.

Я возвращаюсь в гостиную, ставлю несколько свечей и свое какао на каминную полку, затем поворачиваюсь к елке. Я воркую с ней, проводя рукой по хвое. Кренделек высовывает голову из кармана, я вынимаю его и сажаю на пол. Он обнюхивает основание ствола, затем направляется к своей плюшевой лежанке и сворачивается клубочком, мгновенно закрывая глаза.

— Отдыхай, приятель. Это был долгий день.

Я наблюдаю из-под одеял, как Бенджамин шагает по снегу, топор поблескивает в его руке. Нелепая волна желания струится низко в животе, когда он раскалывает полено пополам. Мышцы играют. Снег прилипает к его фланели. Когда он замечает, что я наблюдаю из окна, жар приливает к щекам, и я резко отскакиваю.

Джентльмен, напоминаю я себе. Он просто джентльмен, который не мог оставить меня в беде.

Но затем он возвращается внутрь, заснеженный и больше, чем сама жизнь, опускаясь на колени у очага. Он светит фонариком в дымоход и дергает за рычаг, который я не смогла сдвинуть ранее. Со скрежетом он поворачивается, сажа падает в топку вместе с мягким свистом ветра.

— Что ж, тебе повезло. Твоя труба, кажется, в рабочем состоянии. У тебя есть старые газеты? — Бенджамин спрашивает, укладывая поленья.

— Да, в корзине для вторсырья на кухне. Я только распаковала посуду, — я жестом указываю в другую комнату.

Он уходит на кухню и возвращается с смятыми страницами и коробком спичек. Несколькими уверенными