Печенье и когти - Флер ДеВилейни

Моя грудь ноет при этой мысли. Пальцы сжимают ручку тележки, и, не успев опомниться, я уже в сотый раз за день достаю телефон. Все еще нет уведомлений. Ни сообщений. Ни пропущенных звонков.

Ни одного чертового «Думаю о тебе».

Я тяжело вздыхаю и засовываю телефон обратно в карман. У меня слишком тяжело на сердце из-за такой мелочи, как пропущенное сообщение.

Резким движением я распахиваю стеклянную дверцу морозильника, хватаю две упаковки замороженных булочек с корицей и швыряю их в тележку. На вкус они будут как картон — я это знаю. Но по крайней мере, это будет хоть что-то.

А будет ли вообще что-либо иметь вкус без него?

Странная, магнетическая хватка сжимает мою грудь — настолько внезапная и сильная, что я замираю, моя рука все еще на ручке морозильника. Медленно, осторожно, я поднимаю голову.

И тогда я вижу его.

Бенджамин.

Стоит в конце ряда, его широкие плечи заполняют пространство, его синяя клетчатая фланель и подтяжки достаточно узнаваемы, чтобы мое сердце остановилось. На мгновение мир превращается во что-то нереальное — словно сцена из тех дурацких ромкомов. Его глаза встречаются с моими через пространство плитки под флуоресцентным светом и холодных металлических стеллажей.

И в этот миг каждое воспоминание обрушивается снова — снег, тепло его кровати, звук его смеха, поцелуй под омелой, что воспламенил каждый нерв в моем теле.

Мои пальцы дрожат, когда я отступаю от морозильника. Кренделек пищит, словно напоминая мне дышать.

Он здесь.

Он действительно здесь.

Бенджамин делает шаг вперед, затем еще один, его взгляд не отрывается от моего. В выражении его лица есть что-то открытое, что-то, что пронзает меня до костей.

— Хэйзел, — говорит он, когда наконец подходит ко мне. Его голос низкий, хриплый — словно гравий и мед одновременно.

— Бенджамин, — шепчу я, но звучит это более дрожаще, чем я хотела. Я прочищаю горло, пытаясь выдавить улыбку. — Не ожидала увидеть тебя здесь. За продуктами?

— Не совсем, — он бросает взгляд на мою тележку, прежде чем его глаза возвращаются к моим. — Я искал тебя.

Мое сердце спотыкается.

— Меня?

Он кивает, и внезапно кажется, будто он сдерживает бурю.

— Я не мог перестать думать о тебе, Хэйзел. О том, как ты улыбаешься. О том, как ты заставляла мой проклятый дом сиять просто своим присутствием. Я думал, если дать тебе пространство, может это утихнет. Но нет. Стало только хуже.

У меня перехватывает дыхание, и я вцепляюсь в тележку, словно это единственное, что удерживает меня на ногах.

— Бенджамин…

— Я заезжал к тебе домой, но твоей машины не было. Я пошел в кондитерскую, но она закрыта на ночь, — он делает еще шаг, теперь достаточно близко, чтобы я чувствовала запах хвои и дыма, что пристал к его одежде. Достаточно близко, чтобы жар, исходящий от него, заставлял меня жаждать его объятий. — Черт возьми, Хэйзел, я чувствовал себя сталкером, но я должен был найти тебя. Должен был сказать.

— Как ты нашел меня? — я сопротивляюсь желанию протянуть руку и провести ладонью по его фланели.

— Я не знаю — нет, я знаю. Я чувствовал тебя, — он стучит себя в грудь. — Я ехал по Мэйн-стрит и просто последовал инстинкту. Он привел меня сюда.

— Почему ты не позвонил? Или не написал? — мой голос звучит прерывисто, наполненный всеми моими тревогами и надеждами.

— Я боялся, что ты передумала.

— Что заставило тебя так думать?

— Я… я не знаю, — он нервно сжимает руки — и вот тогда я вижу ее. Мою шапку.

— Потом Нейтан нашел меня в лесу, где я рубил дрова, и предложил вернуть твою шапку. И я сорвался.

— Так ты проделал весь путь до города, чтобы вернуть мою шапку? — я приподнимаю бровь.

— Нет. Я приехал за тобой — чтобы увидеть тебя. Мне все равно, слишком ли это рано. Мне все равно, сложно ли это. Мне просто нужно, чтобы ты знала… — его челюсть двигается, он проводит рукой по волосам, словно слова причиняют боль. — Я не хочу представлять еще одну зиму, еще одно Рождество, еще одно утро без тебя. Ты — та самая для меня, Хэйзел.

Слезы затуманивают зрение, прежде чем я успеваю их остановить. Мои губы приоткрываются, но ничего не выходит, кроме беззвучного смеха.

— Богиня, Бенджамин, я знаю, что прошла всего неделя, но ты представляешь, сколько раз я воображала, как ты это говоришь?

Облегчение смягчает его черты, и в следующее мгновение он сокращает дистанцию. Одна сильная рука обхватывает мою щеку, другая упирается в тележку — и затем его губы на моих.

Он не осторожный, как поцелуй под омелой. Он голодный, заявляющий права. Поцелуй, не оставляющий места сомнениям. Тот, что говорит «навсегда» без единого слова.

Булочки с корицей выскальзывают из моей тележки и падают на пол, но мне все равно. Не тогда, когда его губы на вкус лучше всего, что я знала.

Когда он наконец отстраняется, дыхание прерывистое, его лоб прижат к моему.

— Так что скажешь, сладкая булочка? — шепчет он. — Готова перестать убегать от этого?

Я улыбаюсь сквозь слезы, мои руки все еще вцепились в его подтяжки, словно я никогда его не отпущу.

— Я никогда не убегала, Бенджамин. Я просто ждала, когда ты догонишь.

От его ответной улыбки у меня перехватывает дыхание, а затем его губы снова прижимаются к моим, скрепляя обещание, которое мы оба уже дали в своих сердцах.

Это был не просто поцелуй.

Это был дом.



— Продукты! — взвизгиваю я, когда Бенджамин хватает меня в объятия и захватывает губы в поцелуе, останавливающем дыхание, едва я выхожу из машины.

— На улице мороз — они подождут, — рычит он в мою шею, пока одна рука скользит под край моей кофты.

— Бенджамин! — я вскрикиваю, извиваясь в его хватке, пока его губы скользят по моей челюсти.

— Повтори мое имя, сладкая булочка, — его голос низкий, дразнящий, и укус его зубов о мою кожу посылает во мне восхитительную дрожь.

Я пытаюсь вывернуться, но оказываюсь прижатой к нему еще плотнее. Дыхание прерывается, когда его ладонь массирует зажатые узлы на моей спине, разминая долгий день. Боль тает под его прикосновением, но жар, что он оставляет взамен, бесконечно более отвлекающий.

— Что подумают соседи? — говорю я, хотя это звучит скорее как стон, когда моя голова откидывается на его плечо.

— Они подумают, что я забочусь о своей женщине, — слова выходят мягкими, собственническими, прежде чем он наконец ослабляет хватку.

Я выдыхаю, дрожа, пытаясь