Печенье и когти - Флер ДеВилейни

Мы поворачиваемся и направляемся в гостиную. Бабушка ждет — конечно, ждет. У нее именно тот взгляд — наполовину невинный, наполовину торжествующий — что означает, что она намеренно устроила эту ловушку с омелой.

— Ну что ж, — говорит бабушка, переводя взгляд с Хэйзел на меня. — Это заняло некоторое время. Вас двоих что-то… задержало?

— Мы, э-э, столкнулись с Нейтаном.

— Так он и сказал, — отвечает бабушка, поднимая свою кружку с безмятежной улыбкой, хотя глаза ее сверкают. — Идеально. Со взбитыми сливками. И зефиром. Ты внимательная слушательница, дорогая.

Плечи Хэйзел слегка расслабляются от похвалы, хотя я замечаю, как ее пальцы сжимают край свитера. Ей не нравится быть в центре внимания. Пока еще.

Однако мне нравится, как горят ее щеки, когда она смущена.

— Осторожнее, Хэйзел, — вставляет Нейтан с кресла, уничтожая уже вторую булочку с корицей. — Бабушка сделает тебя любимым внуком, если ты будешь и дальше нас затмевать.

Я хватаю одну из декоративных подушек и швыряю ее ему в голову. Он уворачивается, хохоча, крошки разлетаются повсюду.

— Повзрослей, — бормочу я, но уши горят. Румянец Хэйзел становится ярче, и я клянусь, Нейтан за это заплатит.

— Я не…

— Просто игнорируй Нейтана. Мы возьмем тарелки и потом откроем подарки, — говорю я, кладя руку ей на поясницу и направляя ее к двойному дивану, прежде чем сесть рядом с ней.

— Но я ничего не принесла, — протестует она, принимая тарелку, которую я предлагаю, прежде чем наложить себе бекона, яиц и булочек с корицей.

Ей нужно восстановить силы. Накорми ее.

— Давай я, — я беру тарелку с фруктами, до которой она не может дотянуться, и пододвигаю ее ближе.

— Спасибо, — говорит она, накладывая себе немного.

Мама с папой заходят с кухни — мама несет оба их напитка — и устраиваются рядом друг с другом. Нейтан поглощает свою еду, прежде чем плюхнуться у подножия елки, где десятки подарков поблескивают в серебряной и синей упаковке.

— Бабуля, это тебе, — протягивает Нейтан, вручая ей аккуратно завернутый сверток. Она разрывает бумагу, доставая пушистый свитер, восторг зажигается в ее глазах.

— Держи, Хэйзел, — Нейтан бросает следующую коробку в мою сторону, и я легко ловлю ее, прежде чем передать ей.

Она моргает, ошеломленная.

— О, вам действительно не стоило, — шепчет она, голос ее слегка дрожит, пока она осторожно разворачивает небольшую рамку, внутри которой одна из маминых картин — замерзшее озеро в сумерках, окруженное соснами, красный кардинал, застывший в полете.

Дыхание Хэйзел прерывается. Единственная слеза скатывается по ее щеке, и что-то болезненно сжимается у меня в груди.

— После того как Бенджамин упомянул, как тебе понравились картины наверху, — мягко говорит мама, — я подумала, что это будет хорошим подарком на новоселье.

Хэйзел смотрит на нее с улыбкой, той улыбкой, что излучает тепло через всю комнату.

— Она идеальна.

Нейтан, конечно, несется дальше — вручая подарки маме, папе, бабушке и мне, попутно распаковывая свои. Хотя мы все взрослые, мама настаивает на сохранении традиции: сидеть вместе, открывать по одному, пока елка сияет в углу.

Затем Нейтан добирается до последней коробки. Моей. Для Хэйзел. Он перебрасывает ее мне с ухмылкой.

— Это от меня, — бормочу я, кладя коробку ей в руки.

Она не спешит — развязывает ленту, разглаживает бумагу, прежде чем наконец развернуть ее. Когда она приподнимает крышку, ее тихий вздох заставляет мое сердце споткнуться.

Внутри лежат подбитые флисом белые шерстяные варежки, которые я видел в городе — те, что сразу заставили меня вспомнить о ней.

— Бенджамин, они прекрасны, — выдыхает она, натягивая их и сгибая пальцы.

Я не могу сдержать ухмылку, растягивающую мои губы.

— Я помнил, как мерзнут твои руки — и что ты вечно забываешь варежки, — мой голос звучит смущенно, но внутри я пытаюсь устоять против накатывающей волны желания.

Ее рука в варежке касается моей, когда я наклоняюсь собрать обрывки упаковочной бумаги, и прикосновение пронзает меня, как молния.

— Это идеальный подарок, — тихо говорит она.

Я смотрю на нее — светлые волосы с голубыми прядями перекинуты через плечо, свитер облегает ее изгибы, улыбка ярче рождественских гирлянд, мерцающих на камине, — и я понимаю.

Я пропал. Абсолютно, полностью пропал.

Когда она встает и приподнимается на цыпочки, мягко прижимая свои губы к моим, вся комната растворяется. Мои руки движутся инстинктивно, скользя вокруг ее талии, прижимаю ее ко мне, притягивая ближе, словно я могу обнимать ее вечно.

— С Рождеством, Бенджамин. Спасибо тебе.

Я прижимаю губы к ее виску, вдыхая аромат, мое сердце колотится, словно желает вырваться из груди.

— С Рождеством, сладкая булочка.



Спустя несколько часов после того, как я отвез Хэйзел домой, все еще чувствуя тепло ее пальцев, переплетенных с моими, я проделал обратный холодный путь до дома.

Тихо.

Я никогда не замечал, насколько здесь тихо, пока яркое, прекрасное присутствие Хэйзел не вошло в мою жизнь.

— Уже вернулся? — дразнит Нейтан, когда я вхожу в заднюю дверь. — Я думал, мы не увидим тебя несколько дней.

— Заткнись, — бормочу я, снимая шарф и швыряя им в него.

— Она такая милая девушка. Тебе стоит почаще приглашать ее, Бенджамин, — говорит мама, выхватывая шарф у Нейтана и вешая его на крючок у двери.

— Я не знаю, стоит ли…

— Если ты собираешься сказать, что не знаешь, взаимны ли ее чувства, то ты бо́льший дурак, чем я думала, — перебивает бабушка, входя на кухню, опираясь на трость.

Сующие нос в чужие дела женщины-полярные медведи.

Не могу сказать, что не согласен с ними. Почему ты отступаешь? Она явно хочет нас так же сильно, как мы хотим ее.

— Я иду спать. Это был долгий день, — мой голос звучит грубо, грубее, чем я намеревался, но если пробуду внизу еще минуту, я развалюсь у них на глазах.

Снаружи небо окрашивается пурпуром, пересеченным тающими золотыми полосами, а горизонт уже погружен в ночь. Я смотрю слишком долго, затем отворачиваюсь и тяжело поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг дается тяжелее предыдущего.

Дверь с грохотом захлопывается за мной от удара ботинка. Я не утруждаю себя раздеванием, просто падаю на кровать, словно могу убежать от боли в груди.

Ее запах накрывает меня мгновенно — ириска, печенье и та едва уловимая нота чего-то уникального, присущего только ей. Он цепляется за простыни, за подушки, за меня. Я зарываюсь лицом