Печенье и когти - Флер ДеВилейни

— Моя, — рычит он, набрасывая одеяло на нас обоих и целуя меня в макушку.

— Твоя, — шепчу я, цепляясь за него, пока тают отголоски наслаждения.

ГЛАВА 18

Бенджамин



— Доброе утро, красавица, — бормочу я у виска Хэйзел, мой голос все еще хриплый от сна. Она шевелится в моих объятиях, ресницы трепещут, а на губах расплывается медленная, ленивая улыбка. Она прижимается ближе, ее теплое тело идеально повторяет изгибы моего — словно она была создана, чтобы помещаться здесь, рядом со мной.

— Еще несколько минуточек, — бубнит она в мою грудь.

— Столько, сколько захочешь, — шепчу я, крепче прижимая ее к себе, пальцы выводят ленивые узоры на ее обнаженной спине. Ее кожа невероятно мягкая, шелковистая под моим прикосновением, и мысль о том, чтобы сдвинуться — разорвать этот хрупкую утреннюю атмосферу, — кажется преступлением.

Но я знаю, что реальность ждет нас по ту сторону двери. Со вздохом я целую ее в волосы.

— Если мы скоро не спустимся, нам этого никогда не забудут — особенно если заглянут и обнаружат, что ты не в своей кровати, — мой большой палец скользит по ее позвоночнику легчайшими прикосновениями, вызывая легкую дрожь. — К тому же, кто знает, какие шалости творит твой маленький зверь в одиночестве.

— Он не просто зверь — он ежик, — поправляет Хэйзел, приоткрывая один глаз с притворной суровостью.

Вид ее, пытающейся выглядеть строго — волосы растрепаны после сна, губы все еще распухли от моих поцелуев — заставляет что-то сжаться в моей груди. Затем она откатывается, садится, одеяло сползает до ее талии. Утренний свет льется на ее кожу, лаская каждую округлость. Ее груди обнажены, розовые соски умоляют о моем прикосновении.

Повинуясь инстинкту, я стону.

— Пожалуй, мы можем опоздать на несколько минут, — моя рука движется прежде, чем я успеваю остановить ее, пальцы нежно щипают ее сосок.

— Бен! — взвизгивает она, и смех вырывается, пока она отмахивается от моей руки. Она устремляется к краю кровати, одеяло сползает еще ниже, и я даже не пытаюсь скрыть, насколько мне нравится этот вид — ее обнаженные изгибы, пока она подбирает разбросанную одежду.

— Это… бекон? — спрашивает она, принюхиваясь к воздуху, пока натягивает пижаму.

— Скорее всего, — я с трудом отрываюсь от тепла кровати, натягивая джинсы. — Мама любит устраивать рождественский завтрак с размахом.

Хэйзел проводит пальцами по своим спутанным волосам, хмурясь, глядя в маленькое зеркало на моей стене.

— Похоже, в них ночевала пара крыс.

Я подхожу к ней сзади, обвиваю руками за талию и притягиваю вплотную к себе. Она хихикает, извиваясь, когда моя щетина скользит по ее шее, а я целую ее чуть ниже уха.

— Ты прекрасно выглядишь, — бормочу я — и это правда. Растрепанная, раскрасневшаяся, сонная… Она никогда не выглядела более идеальной.

— Тебе так может казаться, — дразнит она, — но твоя бабушка никогда нам этого не простит. Мне нужна моя расческа.

— Делай, что нужно. Я встречу тебя внизу, — я оставляю последний поцелуй на ее щеке, не желая отпускать. — Сливки в кофе?

— И сахар, пожалуйста, — она дарит мне быструю улыбку, прежде чем выскользнуть за дверь. Я прислушиваюсь к тому, как удаляются ее тихие шаги, к легкому скрипу половиц в коридоре, как открывается и закрывается дверь Опаловой комнаты.

Вокруг меня оседает тишина, но она не пустая. Воздух все еще гудит из-за нее — от ее запаха и ее магии.

Я провожу рукой по волосам, медленно выдыхая. Я никогда не устану от этого — просыпаться с Хэйзел, запутавшейся в моих простынях, дразнить ее, пока ее смех не наполнит мои утренние часы, ее запах не пристанет к моей коже. Я хочу этого каждый день.

То есть… если она захочет меня.

Мысль о том, что она уедет после праздников, впивается в сердце, как нож. Мы из двух разных миров. У меня есть моя семья и ферма. У нее есть… все остальное.

Ты что, слепой? Она хочет нас так же сильно, как мы хотим ее.

— Хотеть и любить — две разные вещи, — бормочу я в пустоте комнаты.

Почему бы не то и другое вместе?

Не успеваю я поспорить со своим медведем дальше, как знакомый голос прерывает меня.

— Таааааак, — протянул Нейтан с порога, прислонившись к косяку с самодовольной ухмылкой на лице.

Я хмурюсь, натягиваю носки и пробираюсь мимо него.

— Что тебе нужно?

— О, ничего, — говорит он с поддельной невинностью, следуя за мной, как надоедливая тень. — Просто хотел убедиться, что ты еще жив. Не припомню, чтобы ты просыпался так поздно.

Я стискиваю зубы, но уголок рта предательски дергается вверх. Он знает. Черт, вся моя семья, наверное, знает.

И как бы я ни ненавидел доставлять Нейтану удовольствие, я не могу заставить себя беспокоиться об этом. Хэйзел наверху, готовится к рождественскому завтраку. Она провела ночь со мной. И спрятанный под елкой подарок, который я выбрал специально для нее, нечто маленькое, но значимое.

Я заметил его тем утром в витрине магазина, сразу после ее почти катастрофического падения с лестницы. Что бы с ней случилось, если бы меня там не было?

Нечто куда худшее, чем растянутая лодыжка.

Я содрогаюсь и отгоняю эту мысль, спускаясь по лестнице.

— Доброе утро, Бенджамин. Ты хорошо спал? Мы не видели вас двоих, когда вернулись, — говорит мама, не оборачиваясь, запах шкворчащего бекона наполняет кухню.

— Спал? Ага. Спал как младенец. Лег рано, вообще-то, — я хватаю две кружки — белый фарфор с нежными снежинками по бокам — и наполняю обе кофе. Одну черным для себя, в другую добавляю полную ложку сахара и наливаю сливок. Кофе для Хэйзел. Именно так, как она любит.

— Еще бы, — Нейтан небрежно прислоняется к стойке, ухмыляясь, как сам дьявол. — Насыщенная ночь. Не могу его винить, правда — ведьмы хитры. Бьюсь об заклад, у тебя руки были полны забот.

Я давлюсь кофе и разбрызгиваю его по полу.

— Нейтан! — мама журит его, пока я разражаюсь кашлем. Он заливается хохотом, хлопая меня по спине, словно пытаясь выбить остальное.

— Полегче, старик, — дразнит он между приступами смеха. — Я просто шучу.

Он не теряет темпа, протягивая руку мимо мамы, чтобы стащить полоску бекона, прежде чем она успевает отшлепать его.

Мама цокает на нас обоих, но ее тон смягчается, когда она спрашивает:

— Хэйзел уже проснулась?