Рождественский Грифон - Зои Чант
Вместо этого это чувствовалось… хорошо.
Она выпрямилась и встряхнулась.
Неважно, что она чувствовала. Важно было пережить следующие несколько дней и придумать убедительную историю для семьи. Неспособность летать во время метели — хорошее начало.
И она не пара Хардвика.
Это тоже было к лучшему. Значит, как только метель уляжется и она сможет вернуться в город, она оставит его открытие правды позади.
Не будет иметь значения, что он знает ее секрет, потому что их жизни не будут переплетены.
Глава 8. Хардвик
Каждый вдох был мучительным.
Замороженная пицца была последним, чем Хардвик хотел угостить такую женщину, как Дельфина, но это было единственное, что можно было быстро приготовить. Ее голова склонилась, прежде чем она успела доесть.
Он уступил ей кровать. Какая это была ошибка. Теперь он лежал на диване, где она приходила в сознание, где сидела, пила и ела. Ее аромат пропитал подушки, одеяло… даже воздух.
И если этого было недостаточно, его уши ловили каждый звук из соседней комнаты. Легкий скрип кровати, когда она переворачивалась. Ее мягкое, расслабленное дыхание, гораздо более уверенное и ровное, чем когда он вытащил ее из…
Воспоминание накрыло его с новой силой. Ее лицо, наполовину погребенное в снегу, такое бледное по сравнению со здоровым золотистым оттенком и румянцем, которые появились на нем позже, когда она очнулась. Она не двигалась вовсе, ее конечности безвольно болтались, когда он поднимал ее. Если бы не то, что она без остановки бормотала что-то под нос, он мог бы решить, что опоздал.
Грифон Хардвика ударил его лапой. Он склонил голову, признавая его отвращение.
Потому что, конечно, не только ее бормотание убеждало его, что она жива. Это была еще и боль, которая усиливалась, чем ближе он подходил к ней. Молот по черепу, бьющий сильнее с каждым прошептанным словом.
Почти каждое ее слово причиняло боль. А когда нет — его грифон был настолько настороже в ожидании следующей лжи, что это едва ли было передышкой, даже если она откладывала молот в сторону, оставалась странная, постоянная ломота. Он списал бы это на предновогоднее истощение своего грифона, но здесь было что-то большее.
Он никогда не встречал кого-то, кто был бы так болен ложью.
Его грифон зашипел и скрежетнул клювом. Хардвик застонал.
Знаю, знаю. Чем я лучше?
Он не лгал.
Но он и не говорил правду. Той ее части, которая имела значение.
Каким-то образом, среди боли в голове и сердце, он, должно быть, заснул, потому что в конце концов проснулся.
Дельфина уже была на ногах. Ее шаги были легкими, но уверенными, пока он не пошевелился. Она резко обернулась.
— Доброе утро. — Ее голос был тихим, без тени того удивления, что выдала ее реакция. — Подумала, приготовлю завтрак, раз уж ты вчера ужин делал.
— Завтрак? — Его рот опережал разум, повторяя слова Дельфины, прежде чем он успевал обдумать их. Он покачал головой.
Его мозг все еще отставал, но на этот раз вперед устремились глаза.
Дельфина стояла у чугунной печи, ее волосы были собраны в одну толстую, небрежную косу, а щеки раскраснелись. Ее руки были в муке, а на передней части одежды виднелись белые отпечатки ладоней.
Она проследила за его взглядом до мучных отпечатков и бесполезно похлопала по ним.
— Я не нашла фартук.
— Я удивлен, что ты нашла муку.
Обе ее брови взлетели.
— В кладовке? Я подумала, она твоя. Наверное, оставил прошлый постоялец. Мука, разрыхлитель, сыр и масло. Самое необходимое, но… — Она замолчала.
Хардвику потребовалось мгновение, чтобы понять, что от него ждут продолжения разговора.
— Сыр — это моя вина. Остальное, наверное, и правда осталось от прежнего жильца, как ты и сказала.
Он умолчал, что для него «самое необходимое» — это содержимое отдела замороженных полуфабрикатов в ближайшем магазине.
— Ах, сыр — твоя вина? Мужчина после моего собственного сер…
Она внезапно оборвала себя. Цвет, вспыхнувший на ее лице сейчас, был не тот живой, теплый румянец, который снова и снова тянул его воспоминания, пока он пытался заснуть. Это был глубокий, удушливый красный.
— Я… э-э… — Ее взгляд зацепился за его, как рыба за приманку.
Он приподнялся. Что-то внутри него нарастало до кульминации, волна, готовая обрушиться.
Затем она отвела взгляд.
— Сырные сконы1, — сказала она, приподняв плечи. — Или… ты, наверное, называешь их бисквитами.
Что-то скользнуло прямо под поверхностью ее слов, достаточно близко ко лжи, чтобы поцарапать когтями за его глазами.
У моей бабушки такая же — Правда.
Она всегда позволяла мне практиковаться в готовке на ней — А вот здесь что-то есть, заноза, которую его грифон не мог оставить.
Она всегда позволяла мне…
И это все? Ложь в том, что ее бабушка позволяла ей пользоваться печью? Какая альтернатива, что Дельфина ворвалась и захватила кухню?
Хардвик покачал головой.
Он умылся и переоделся, и к тому моменту, когда у него закончились отговорки не возвращаться в основную комнату, всю хижину наполнил аромат выпеченного теста и расплавленного сыра.
Какое бы странное нежелание ни заставляло его тянуть время, оно не могло соперничать с этим.
Хардвик пробормотал благодарность за еду, садясь напротив нее.
Дельфина накрыла на стол — чего он не считал возможным, учитывая скудные припасы в хижине. Стека горячих, золотисто-желтых бисквитов стояла в центре стола, тихо паря. Рядом, на отдельной тарелке, лежал брикет масла, а два кружки источали запах того самого смертоносного кофе, что он сварил накануне.
Он не знал, где она нашла масло. По капелькам конденсата на брикете и тому, как оно сопротивлялось ножу, он заподозрил, что оно было замороженным. Сколько же она встала раньше него, чтобы совершить такое волшебство?
— О, да пустяки, — промолвила она в ответ на вопрос, где все это раздобыла. Ложь царапнулась, хотя на ее лице не дрогнул ни один мускул. — Я люблю вставать пораньше и быть полезной. Ну, точнее, я всегда так делаю.
Еще одна ложь. Но… ее последнее предложение было ближе к правде. Хардвик нахмурился. Неужели она забыла, что он чувствует неправду?
— Как спалось? — спросил он, испытывая судьбу.
— Плохо. — Уголок
