Император Пограничья 19 - Евгений И. Астахов
Имя получателя всплыло лишь благодаря перехвату данных почтового ведомства на заставе. Сами послания уже ушли адресату. Прямого запрета на переписку не существовало, повода для арестов тоже, однако Потёмкин голосовал за осуждение Прохора, и Тимур почувствовал знакомый привкус заговора. Он поблагодарил Гальчина и попросил продолжать наблюдение.
Весь остаток дня Черкасский провёл за подготовкой к вечеру. Велел накрыть стол в Гербовом зале на двадцать персон, достать лучшее вино из щербатовских погребов и пригласить ряд представителей местной знати. Список гостей ландграф составил сам, включив дюжину старых костромских фамилий и нескольких купцов первой гильдии.
Вечером местные бояре и купцы расселись за длинным столом при свечах и серебре. Тимур сидел во главе, ведя непринуждённую беседу о текстильных мануфактурах, речных пошлинах и ценах на лён. Он слушал больше, чем говорил, запоминая, кто к кому обращается, кто кого избегает, кто смотрит на ландграфа с опаской, а кто с расчётливым интересом.
После третьей перемены блюд и второго кувшина вина, когда разговоры стали громче, а плечи расслабленнее, Черкасский откинулся на спинку кресла и потёр переносицу, изображая усталость. Сидевший справа боярин Милютин, грузный мужчина с жидкой бородкой, спросил, всё ли в порядке.
— Устал, — признался Тимур с коротким вздохом. — Из Владимира третья депеша за неделю. Князь Платонов требует отчёт по каждой статье расходов, по каждому метру дороги. Аудиторы перетряхивают казну до последней копейки. Я понимаю, зачем это нужно, но иногда кажется, что наместникам доверяют меньше, чем караульным собакам.
Он произнёс это негромко, словно делясь усталостью с соседом по столу, и тут же поправился, добавив с натянутой улыбкой:
— Впрочем, это мои трудности. Не стоило портить вечер.
Фраза разошлась по столу, как круги по воде. Черкасский видел, как переглянулись трое гостей: Милютин, сухопарый Тропинин с нервными руками и молчаливый Зотов, державшийся весь вечер особняком.
Остаток вечера прошёл в непринуждённой атмосфере. Тимур шутил, расспрашивал о семьях и ни разу не вернулся к теме Владимира.
Гости начали расходиться ближе к полуночи. Милютин задержался последним, понизив голос и придвинувшись к Тимуру.
— Ваше Сиятельство, я слышал, что вы сказали за столом. Хочу, чтобы вы знали: в Костроме есть люди, которые ценят разумного правителя. И если давление из Владимира станет невыносимым… у меня есть друзья в Смоленске. Люди, способные помочь сбросить это ярмо.
Черкасский изобразил на лице смесь удивления и осторожной заинтересованности, знакомую ему по годам работы на Демидовых.
— Благодарю вас. Мне нужно подумать, но, думаю, мы ещё непременно вернёмся к этому разговору.
Милютин кивнул и удалился. Через четверть часа Тропинин предложил «обсудить альтернативы», упомянув «влиятельных людей, которые не одобряют политику Платонова». Зотов подошёл третьим, уже на крыльце, заговорив о «взаимовыгодном сотрудничестве». Каждого Тимур поблагодарил, каждому пообещал подумать.
Закрыв дверь за последним гостем, Черкасский прошёл в кабинет и при свете лампы записал всё услышанное. Через час отчёт ушёл Родиону Коршунову. Он содержал имена троих бояр, описание контактов и связей каждого, дословные цитаты предложений, а также рекомендация не арестовывать пока никого, а поставить на наблюдение. Потёмкинская сеть в Костроме была раскрыта, и теперь каждое письмо в Смоленск будет проходить через руки людей Коршунова, прежде чем достигнет адресата.
Тимур убрал копию отчёта в сейф. Навыки, приобретённые на службе у Демидовых, оказались полезнее любого магического дара. Пиромантией можно сжечь дом. Правильно поставленной фразой за ужином можно сжечь потенциальный заговор.
Глава 18
Муром менялся, но перемены были не из тех, что бросаются в глаза прохожему на улице, а из тех, что чувствуются по мелочам: по выражению лиц стражников у ворот, по тону купеческих разговоров в лавках, по тому, как чиновники канцелярии перестали запирать двери на обед раньше положенного.
Безбородко взялся за городскую стражу в первую неделю. Он провёл ревизию лично, обойдя все казармы, заглянув в каждый оружейный склад, проверив каждый журнал дежурств. Результаты его не удивили, потому что удивляться было нечему: при Терехове стража существовала как декорация, кормившаяся с рынков и мелкого рэкета. Половина людей числилась на бумаге, четверть оставшихся не умела толком стрелять, а командиры получали жалованье за подчинённых, давно переведённых в другие подразделения или умерших.
Безбородко начал наводить порядок ещё до прибытия аудиторской команды Стремянникова, которая должна была провести полную ревизию муромских финансов. Он мог дождаться проверяющих, переложить на них грязную работу и начать с чистого листа. Вместо этого взялся сам, потому что ждать не умел и не хотел. Степан об этом не задумывался, но именно так поступает настоящий аристократ, твёрдо знающий, что убирать грязь не стыдно, стыдно жить в грязи.
Ландграф разобрался со стражей так, как привык разбираться с проблемами на службе в ратной компании: вычеркнул мёртвые души из списков, собрал офицеров в казарменном дворе и объяснил им новый порядок коротко, внятно, не оставляя места для толкований. Те, кто умеет служить, будут получать честное жалованье. Те, кто не умеет, пройдут переподготовку по владимирскому образцу. Те, кто не хочет ни служить, ни учиться, свободны, и пусть ищут себе другого покровителя.
Трое офицеров подали прошения об отставке в тот же день. Безбородко подписал их без единого вопроса.
Оставшихся пиромант гонял лично, являясь на построение затемно, когда город ещё спал. Муромские бояре, поначалу презиравшие «мужика на троне», привыкшие к тому, что военные вопросы решаются в кабинетах за чаем с коньяком, довольно скоро обнаружили неудобную правду: этот «мужик» прошёл семь лет в ратной компании, выжил в лаборатории Терехова, участвовал в боевых операция князя Платонова и в кампании против Владимира, Гаврилова Посада, Мурома, Ярославля и Костромы.
Он знал, как выглядит засада на лесной дороге, сколько патронов нужно на подавление огневой точки и как оптимально применять боевую магию, чтобы поддержать бойцов, а не помешать им. Саботировать такого человека было затруднительно. Тех, кто всё-таки пытался водить его за нос, ландграф вызывал к себе и разносил по-солдатски, не понижая голоса и не подбирая выражений, зато справедливо: каждое обвинение подкреплял фактами, а не домыслами. Боярин Леонтьев, попробовавший подсунуть завышенные цифры по земельным арендам, вышел из кабинета ландграфа красный до корней волос и больше подобных попыток не предпринимал.
Екатерина Терехова занималась другой стороной той же работы. Пока муж перестраивал стражу и проводил аудит военных ресурсов, ландграфиня вела переписку с муромским купечеством, восстанавливая торговые связи, подорванные войной и арестами. Она знала этот город, как знают собственный дом: помнила,
