Благословение Пана - Лорд Дансени
Отец, устроившись у очага, курил и почитывал газету, мать что-то втолковывала Томми. Он никак не мог улизнуть незамеченным – он сидел и выжидал удобного случая и ни о чем другом думать не мог, словно лесной зверек, запертый в хижине лесника. Вскоре мать выйдет покормить пса; Томми неотрывно следил за передвижением минутной стрелки часов. А мать словно позабыла про собаку. Напомнить ей паренек не смел. Наконец она вышла за дверь, вышел с нею и Томми. Под открытым небом и в полутьме он вскоре незаметно ускользнул – и поспешил на холм.
В деревне не закрывали дверей; Томми шел по улице и видел внутреннее убранство комнат, залитых приветным светом, да только ему было не до того, ведь его призывала сила куда более древняя, чем сияние лампы. В одном из окон четко просматривались двое за игрой в шахматы; но шахматы значили для Томми Даффина не больше, чем для его отца, – они всего-то навсего служили материалом для шуток в любимой юмористической газете, насчет того, сколько времени они зазря отнимают. Этот дом был одним из последних; а дальше перед юношей воздвигся темный силуэт Уолда.
Вскоре Томми дошел до зарослей шиповника высоко на склоне: словно дикое зверье, кусты эти замерли в виду деревни и ближе подобраться не смели. Пока что не смели; чего доброго, в один прекрасный день они хлынут в деревню, а человек пред ними отступит. Томми уселся на землю и стал смотреть на долину. Тайна схоронилась где-то там, но еще дальше, чем всегда, – и слабее давала о себе знать. Однако ж небо за его спиной выглядело как-то по-особенному, пусть его и заслоняли верхушки деревьев, и Томми чудилось, будто то, что он ищет, прячется сразу за гребнем холма. Так что он, не мешкая, вскочил на ноги и зашагал вверх по склону, и вошел под своды леса: смутно различимая во мраке тропинка повела его дальше – и затерялась в мглистой тени тисов. Стало так темно, что Томми порою зажигал спички, однако ночь словно бы протестовала против такого осквернения своих сумеречных пределов, и тьма становилась втрое гуще, едва спички гасли; и вскоре Томми перестал их жечь. Он перебрался через гребень холма – и тропа стала видна куда лучше, нежели по пути наверх, когда склон расстилался впереди во всей своей непроглядной черноте; теперь сквозь ветви проглядывали звезды, и Томми зашагал по дальнему склону вниз сквозь темный строй сосен. Но едва показалось, что мрак вокруг царит кромешный, хоть глаз выколи, как сосновые стволы постепенно начали выступать из темноты, перечеркивая ее штрих за штрихом; и вот Томми вышел из леса с другой стороны, и увидел на западе последний слабый отблеск дня и нахально наползающие на него громады туч, и услышал, как вдалеке, в соседних долинах, лают собаки. Впереди во мгле высились Старые камни Уолдинга.
Томми спускался все ниже, пока наконец не смог разглядеть их хорошенько: двенадцать вертикальных силуэтов, словно бы изваянных из тьмы, а внутри круга на земле плашмя лежал тринадцатый, громадный и плоский. Юноша постоял немного среди камней в тишине под звездами и одной громадной планетой. Именно здесь тайна уже готова была заговорить и ответить на все вопросы, не дававшие ему покоя; но вдалеке вдруг замерцал огонек: фермер обходил свои хлева с фонарем, и свет потревожил гусей. Гуси бурно возмущались и гомонили минуты три-четыре; после чего Старые камни вновь объяла тишина – по-видимому, на всю ночь.
Вот теперь они ему уже точно ничего не скажут. Убедившись в этом, Томми Даффин повернул назад и снова зашагал вверх по холму. Он вернулся к лесу и медленно двинулся сквозь тьму; послышался топоток маленьких лапок – какие-то зверушки помельче кроликов разбегались с его пути. На уводящем вниз, к Уолдингу, склоне громадные шишковатые корни деревьев служили ему ступеньками. Внезапно Томми снова шагнул в звездный свет и вышел на травянистый косогор, к кустам шиповника. Поглядев через всю долину, объятую тишиной и тьмой, туда, где за подмигивающими окнами тянулись дальние увалы, такие же немые, как и мир вокруг, под звездами, которые безмолвно следовали своими путями, столь же непоcтижными для юноши, как вся Вселенная, Томми почувствовал, что теперь уже никогда не узнает заветную тайну. Он загрустил, и достал флейту, и утешения ради поднес ее к губам, и заиграл звучно и громко, как никогда прежде, мелодию, что нежданно-негаданно возникла в его голове.
И мелодия явилась ответом на все вопросы. Что именно поведали музыканту эти звонкие ноты, не удалось бы облечь в слова – ни ему, ни кому-либо еще. Но пока флейта пела и эхо музыки дрожало в воздухе, вся тоска юноши улеглась, утоленная всеохватным ответом, и больше ничего уже не изумляло его и не озадачивало; все тайны, скрывающиеся за гребнями холмов, вдруг показались близкими, знакомыми и дружественными, и Томми понял, что принадлежит к братству тех немногих избранных, которым ночная тишь, и лесная чаща, и тайны, рельефные в лунном свете или сокрытые в тумане, рассказывают всю подноготную.
Когда же мелодия смолкла, прежние сомнения вернулись, а тайна отступила куда-то подальше от всех догадок, и мир сделался таким же непознаваемым, как и прежде. Однако ж какой бы вопрос ни задавал Томми ночи, какой бы секрет ни прятался в темноте, чего бы уж ни выискивала мелкая живность, топоча лапками, в шепчущих травах, – все это было музыканту открыто, явлено и возвещено несколькими мгновениями ранее. И сознание того, что так уже случилось и, возможно, случится опять, успокаивало юношу.
Но в чем же заключался ответ? Томми сидел там, гадая про себя и зная только то, что ответ ему дан. Недвижная ночь безмолвствовала. Над головой сверкнул серебряный росчерк – упал метеорит. Светляки сияли на своих постах. Застрекотал кузнечик. Юноша снова поднес флейту к губам, и мелодия ответила на все вопросы; и однако ж никаким словам людей не было под силу пересказать ее суть: после того, как эхо уплыло прочь, Томми не
