Благословение Пана - Лорд Дансени
Миссис Анрел видела, что муж в замешательстве. Она знала, что ему и в голову не придет ослушаться епископа. Так что чем скорее они отправятся в путь, тем лучше. И миссис Анрел заставила викария вернуться на грешную землю, спросив про поезда.
– Ну что, едем сегодня поездом в три ноль два?
Викарий, вздрогнув, пришел в себя. И осознал, что в самом деле на какое-то время уезжает из Уолдинга. После этого решение далось ему уже проще, и супруги договорились выехать поездом в 3:02, но на следующий день.
Оставалось только отписаться епископу и собраться в дорогу.
– Я расскажу ему все, что узнал про Томми Даффина, – промолвил викарий.
– Нет, – покачала головой жена, – пока не надо. Сейчас епископу не до того. Он рассчитывает получить от тебя длинное, подробное письмо, когда мы вернемся.
В полной растерянности при мысли о предстоящей поездке и сборах, викарий покорно согласился с решением жены, хотя оно и было выше его понимания. Те, что путешествуют по Африке вне дорог, и троп, и хоженых путей, и знают, что, какой бы пустяк они ни оставили дома, им придется обходиться без него на протяжении многих недель или даже месяцев, те легче поймут тревоги Элдерика Анрела, когда настало время укладывать вещи. Брайтон представлялся ему еще более далеким, нежели кое-кому из нас видится Африка; а путь до Брайтона казался не в пример головоломнее; и однако ж некая параллель между Брайтоном и Африкой, несомненно, прослеживалась.
Мистер Анрел коротко написал епископу и еще короче – капеллану, и вскоре его уже с головой захлестнули изматывающие треволнения, неотделимые от сборов (багаж-то пакуют вручную!), вкупе с мучительными попытками заглянуть в будущее, и предвосхитить все нужды отпуска, и сосредоточить мысли на этой тривиальной задаче, не менее утомительной, нежели тяжкий физический труд.
Глава 5
Намеки ветра
Анрелы сели в поезд 3:02 на вокзале Мирхема, пересели в Сэлдеме, покатили дальше, и прибыли в Брайтон, и доехали до Хоува, и отыскали там пансион миссис Смердон. Ближе к вечеру они почаевничали в уютной комнатке среди переплетенных вместе позабытых журналов, пока в Уолдинге заходящее солнце расчерчивало склоны Уолда тенями терновника и ежевики, шиповника и Томми Даффина. Томми, затаившись среди диких зарослей, этих зеленых обитателей Уолда, глядел сверху вниз на долину – так долго и так неотрывно, что могло показаться, будто там происходит нечто странное. Однако ж смотреть там было, в сущности, не на что: только трава поблескивала, меняя вид склонов, и дальние окна одно за другим вспыхивали пламенем в закатных лучах, и тень темных вязов все росла и постепенно наползала на увалы: теперь разве что леса на вершинах еще видели солнечный свет; но вот он окончательно погас, лишь последний отблеск дрожал в небесах да на грудках голубей, летящих к гнездам.
Прошел уже почти год с тех пор, как Томми Даффин впервые поднялся на холм один. В конце августа, когда в воздухе, подобно пророчеству, почудился намек на близость осени, однажды вечером его неожиданно потянуло к Уолду. Он бесконечно устал от будничной повседневности, тем более что было воскресенье; в таком настроении он почему-то вдруг подумал о громадном сумеречном холме и почувствовал, что именно там разъяснятся все его недоумения и он внезапно обретет цель и смысл, по всей видимости никому в деревне неведомые. Так что Томми ускользнул из долинного дома и тайком от отца с матерью отправился на холм. Пока юноша шел по деревне, было еще достаточно светло, чтобы узнавать прохожих в лицо, но, когда он зашагал вверх по холму, уже начало смеркаться. Он схоронился в кустах, – там же, где сидел и теперь, – и стал смотреть сверху вниз на долину. По другую сторону холма скрывалась та самая тайна, которую он пришел отыскать, – подсматривала за ним исподтишка, безмолвствовала, словно бы поднеся палец к губам, и пряталась за гребнем, в глубине дубовой рощи. Томми долго разглядывал деревья, темнеющие на вершине с восточной стороны долины, но так и не высмотрел там никакой тайны, которая, если бы только удалось ее увидеть, смогла бы – он сердцем чувствовал! – рассказать ему не только о смысле жизни и предназначении многих поколений людей, проживающих отмеренный им срок в Уолдинге, но еще и о том, зачем в лощинке за хребтом позади него высится кольцо древних камней, из года в год зарастая мхом и отбрасывая никому не нужные тени на окрестные пашни. Их называли Старые камни Уолдинга.
Но вот, с грустью убедившись в тщетности своих поисков, Томми отвел глаза от дубовых рощ и перевел взгляд вниз, к подножию холма: там-то и обреталась тайна, что еще недавно скрывалась за темнеющими деревьями: теперь она хоронилась среди деревенских домов и украдкой выглядывала из-за карнизов, где под низкими застрехами хмурились желтые оконные переплеты. Но Томми не нашел ее ни там, ни на холме, где ниже по склону среди шепчущих трав уже слышался шорох и топоток маленьких лапок. Тогда он поднял глаза к гребню Уолда, нависавшему над ним в вышине, где небо блистало точно бирюзовый фонарь, чуть подсвеченный одной-единственной свечой, а до эбеново-черной кромки леса, казалось, было совсем близко – рукой подать. Там, прямо-таки пугающе рядом, ждала тайна – тайна подзывала его с другой стороны холма. Томми встал и прошел через лес и никакой тайны не встретил. Но вся долина, и баюкающие ее в объятиях высокие холмы, и леса, и дикий шиповник, и тишина, и случайные звуки, в ней заплутавшие, и огромный синий шар Вечерней звезды, и необъятный купол ночи – все они настойчиво намекали на что-то такое, чему значения не подберешь. Когда же безбрежный вечер со всеми его перешептываниями и замалчиваниями, от укромных убежищ мелкой лесной живности до путей блуждающих звезд, вроде бы уже готов был выдать какой-то древний секрет – и так и не сказал юноше ни слова, – Томми наконец повернул назад и безутешно побрел
