Благословение Пана - Лорд Дансени
Ощущение это не развеялось и на следующий день: все утро Томми угрюмо размышлял про себя, работая в полях. Жила в деревне одна старуха по имени миссис Тичнер, она иногда приходила на ферму мыть полы. Томми знал ее сколько себя помнил; одно из самых первых его воспоминаний было вот каким: он принес миссис Тичнер ворох полевых цветов, а потом расплакался, когда узнал, что увядший букет выбросили, но миссис Тичнер утешила мальчика в его беде – как утешала впоследствии во многих других горестях. Томми навсегда запомнил тот день, когда задал ей какой-то нехитрый вопрос про жизнь, когда все ему казалось еще внове (один из таких вопросов был: «Почему собаки лают?» – возможно, именно об этом он и спросил), и она назвала ему какую-то занятную причину; мальчуган полюбопытствовал, откуда она знает, и миссис Тичнер ответила: «А я все знаю».
Что бы уж там старуха ни знала и что бы уж там ни было от нее сокрыто, надо отдать ей должное, доверие ребенка она завоевала; ведь Томми не только запомнил эту фразу на многие годы, но и всегда воспринимал миссис Тичнер именно в таком свете: как мудрую старую ведунью. К ней-то и отправился Томми в тот день от копен пшеницы, и застал ее в садике у клумбы со штокрозами, и рассказал о своей беде: о том, как его неодолимо тянет на холм и как ему опостылел отчий дом. Поначалу миссис Тичнер утешала его расхожими фразами и прописными истинами. Но гостю этого было недостаточно. Ведь если старухи, сплетничая вечерами, пока длятся века, прядут мудрость так же, как паук в старом сарае плетет свои сети, значит миссис Тичнер владеет большущим запасом мудрости, в котором мелкие события прошлого запутались, как пылинки в паутине. А ежели все это суета сует и всяческая суета, тогда что такое мы?
Так что Томми задавал ей свои вопросы снова и снова, не довольствуясь ее ответами, если то же самое он мог бы услышать и от других. И наконец миссис Тичнер призналась: «Это все преподобный Дэвидсон виноват, он поженил твоих отца и мать».
Ничего больше она к тому не прибавила, а когда Томми стал настаивать, принялась сыпать избитыми присловьями из старых записных книжек. Досадуя, что ничего больше ему узнать не удалось, разобиженный Томми ушел восвояси. «Смотри не поломай штокрозы!» – крикнула старуха ему вслед.
С наступлением сумерек Томми снова отправился на холм, и опять не было ему ответа. А потом в один прекрасный день, почувствовав, что дома ему ничто не мило (а на миссис Тичнер он все еще злился), Томми пошел за утешением на речку.
Речушка стремительно несла свои воды, такая же беспокойная, как и его мысли, но ей вроде бы было все равно. Казалось, она способна показать гостю куда больше, чем увалы или лес, ведь речка могла похвастаться не только галькой и переливчатым песком, не только разной невесомой мелочью, что проплывала мимо бессчетными путями странствий, но она еще и одолжила кусочек неба. Томми, замерев неподвижно, долго вслушивался в шум воды; когда же ему померещилось, что река того гляди заговорит с ним, она чуть качнула одной-двумя камышинками и, лепеча, побежала себе дальше: так человек может тыльной стороной руки задеть какие-то бумаги, продолжая рассуждать о другом. Этот, по всей видимости, тайный знак, пока вода журчала себе как ни в чем не бывало, не укрылся от благоговейного внимания юноши. Томми почему-то чудилось, будто речка поведала ему больше, чем удалось бы выспросить у миссис Тичнер: туманные намеки порою обогащают нас новым знанием. Юноша долго и неотрывно глядел на камыши, но так и не понял, что ему сказала река.
Осенние дни текли своим чередом; и чем больше Томми размышлял о тайне, которая всегда скрывалась на противоположной стороне холма или пряталась в клочьях сумерек, – о тайне, на которую речка только намекала и о которой миссис Тичнер не желала ничего больше рассказывать, тем больше отец и деревенские парни убеждались, что он не справляется с работой, требующей иных мыслей или просто-напросто прилежания и методичности. Чем более властно призывал юношу холм, тем больше презирала долина.
Томми снова отправился в камыши. И вот однажды в тростнике пел ветер, будь то о каких-то своих исканиях или о событиях осени: казалось, он вот-вот скажет Томми Даффину все то, что отказывалась сказать река, но нет: ветер тоже смолк, так ничего ему и не открыв. И однако ж недолгая песня ветра в тростниках прочно застряла в голове юноши. И в один прекрасный день Томми взял нож, и пошел, и срезал камышовый стебель потолще, и все камыши на реке словно бы одобрительно покивали. Ведомый неким тайным знанием, что казалось древнее всей деревни, вместе взятой, Томми разрезал стебель на куски разной длины, и подровнял их, и соединил вместе. Так и сработал он ту самую флейту, которую видел в его руках Элдерик Анрел.
Глава 6
Старые камни Уолдинга
Смастерив флейту, Томми Даффин взял в привычку ходить на реку всякий раз, когда его одолевало одиночество, или захлестывала растерянность, или раздражал деревенский уклад: там он выдувал несколько проникновенных нот, как если бы флейта могла рассказать ему что-то такое, о чем молчал ветер, на что только намекала река и о чем наотрез отказывалась говорить миссис Тичнер. Играл он совсем тихо, опасаясь, что кто-нибудь его услышит и примется задавать вопросы. Негромкие ноты флейты стали для Томми некоторым утешением в горьком осознании того, что ничегошеньки-то он не знает о тех великих цели и смысле, которыми дышит вечер и словно бы пульсирует холм Уолд –
