Благословение Пана - Лорд Дансени
В деревне залаяли собаки – и смолкли очень нескоро. Мужчины отрывались от газет и карт, и недоумевали, и решали, что им померещилось. Услыхали флейту и девушки и поверили своим ушам: они-то твердо знали, что им не чудится. Тогда что же это было? Девушки не потрудились задержаться, чтобы ответить на этот вопрос. Они обратились к матерям. Одна спросила: «А можно я сбегаю к Мэри Меритон?» А другая: «Я обещала навестить пожилую миссис Скегланд». А третья: «Схожу-ка погляжу, как там теленок!»
И все, кому удалось отпроситься, украдкой поспешили на холм искать флейтиста среди кустов шиповника и ежевики. Но в ту ночь никто его так и не нашел. Ведь Томми ускользнул прочь с холма, боясь, что его обнаружат: дивная флейта была ему еще внове, и он опасался, что есть в ней что-то предосудительное. Он не стал спускаться в деревню, но зашагал по склону на север, чтобы те, кто поднимется снизу, с ним не столкнулись. Так дошел он до улочки под высокими изгородями: нависающие заросли дикого клематиса почти не пропускали света, и белая меловая тропа едва проблескивала в непроглядной тьме. Там Томми остановился и снял башмаки: стук подошв в безмолвии ночи начал его раздражать. Босиком он отчего-то чувствовал себя чуть ближе к той тайне, ключом к которой стала флейта.
Улочка была ему незнакома: уж больно далеко она пролегала от его привычного пути. Юноша беззвучно ступал по гладкому мелу вдоль основания громадной черной изгороди по левую руку и чувствовал, что остался один на один с ночной тишиной и дикой природой, – более того, сроднился с ними и стал их частью. Внезапно сквозь плети клематиса прямо у него над головой вспыхнуло окно комнаты в верхнем этаже дома, стоявшего в каких-нибудь нескольких ярдах от улочки. Этот внезапный свет, да так близко, застал Томми врасплох: он замер как вкопанный, не сводя с окна глаз. Почему-то он вдруг почувствовал себя еще более одиноким. И снова словно бы растерялся перед лицом ночи. Так что он присел под насыпью, и поднес флейту к губам, и потихоньку заиграл все ту же затейливую последовательность нот. И каким-то непостижимым образом тайна одинокого окна в ночи оказалась разгадана. А Томми зашагал дальше вниз по улочке, и вышел в звездный свет, и добрался до дороги, и поспешил по ней дальше на север, по-прежнему с башмаками в руках и с флейтой в кармане, – пока не дошел до тропинки, уводящей в долину, к мостику над речушкой. Томми уже приближался к деревне с противоположного ее конца – не оттуда, откуда выходил. Он наконец-то утешился: на душе у него сделалось легко и спокойно. Но за окном, которое светилось сквозь листву клематиса, стояла девушка – она работала горничной в маленьком особнячке на окраине – и вглядывалась в ночь, охваченная странным, неведомым ей доселе волнением. Лужайку перед домом заливал струящийся из гостиной искусственный свет, ведь с наступлением вечера никто не позаботился задернуть шторы. Выходит, эта тихая, разбередившая душу музыка доносится не с лужайки! Миссис Эйрленд, старушка, сидевшая за книгой в гостиной, тоже услышала чарующую мелодию – или была почти уверена, что услышала, насколько вообще можно быть уверенным хоть в чем-нибудь. Она встала, подошла к окну и оглядела лужайку, посмотрев сперва налево, потом направо. Ничего не увидев, старушка нажала на кнопку звонка, чтобы спросить у Лили, не слышала ли она чего-нибудь. Ведь то, что слышала сама миссис Эйрленд – если, конечно, и вправду слышала, – показалось воистину странным и, хуже того, прозвучало где-то совсем рядом. Но Лили еще до того, как прозвонил звонок, выскользнула из дома, пробежала по подъездной аллее к воротам – и оказалась в самом конце улицы. Когда же Томми босиком вышел на дорогу, она тихонько последовала за ним и кралась за юношей до самой речки, сама не зная, зачем увязалась за ним по пятам, – видимо, заключалось в этой флейте что-то такое, отчего все могло быть только так, и не иначе.
Глава 7
Уолд зовет
На следующий день только и говорили что о флейте. Вся деревня ее слышала. Эти звонкие требовательные ноты проникали в гостиную, вторгались в разговоры и в карточную игру, и вот разговоры внезапно показались банальными, а игра – бессмысленной, в четырех стенах сделалось душно, а все безделушки и украшения теперь выглядели пошлыми и безвкусными: холм властно призывал к себе. В пабе мужчины всего-навсего надолго замолкали, не докончив фразы, или размышляли дольше обычного над тем, с какой карты пойти, или прерывался очередной рассказ: люди словно бы на полминуты задумывались, а затем все возвращалось на круги своя. Но на следующий день все судили и рядили о том, что же это за странные ноты такие.
Из девушек только пятерым или шестерым удалось ускользнуть из деревни: они так ничего и не нашли и вернулись поздно, все в росе и в репьях, и просидели молча до тех пор, пока не настало время ложиться спать. Но флейту слышали и другие, и потом долго раздумывали про себя, и ни с кем своими думами не поделились. И они тоже толковали поутру о музыке; толковала вся деревня, вот только девушки и парни промеж себя музыку не обсуждали. Если кто-нибудь из парней заговаривал о ней с молодой девушкой, девушка делала вид, что никакой такой флейты не слышала и ей до нее дела нет, – хотя волшебная музыка царила в ее мыслях. Однако ж, несмотря на все деревенские пересуды, только одна-единственная душа догадывалась, кто именно слагает пресловутую мелодию, и только один человек знал доподлинно. Миссис Тичнер, которая восемнадцать лет назад случайно увидела в саду викария такое, чего никто другой не видывал вот уже более тысячи лет, догадывалась, что играет Томми Даффин, а Лили из маленького особнячка под холмом знала наверняка. Лили знала наверняка – и стала первой поборницей странной новой ереси, – ибо в глазах викария это была, безусловно, ересь, странная для всех прочих и, несмотря на многовековую древность, новая – кроме как для тех, кто далеко отлистал страницы той книги, в которой смешались миф и история и в которой рассказывается повесть рода человеческого.
Деревенские пересуды вскорости достигли и фермы Даффинов, и за обедом Даффин-старший толковал с миссис Даффин
