Тень служанки - Лорд Дансени
– И как же ты потеряла свою тень? – спросил Рамон-Алонсо, не помня себя от удивления и жалости.
– Он забрал ее, – отвечала старуха. – Он забрал ее. Он забрал ее и спрятал в свой ларец. Откуда мне было знать, как тяжко человеку без тени: догадывалась ли я, что со мной и говорить не захотят, и житья не дадут? Никто и никогда мне не рассказывал, что люди так дорожат собственной тенью. Да и не дорожат они ею, ничуть не дорожат!
Услышав о такой несправедливости, благородный юноша вознегодовал, как если бы обидели его самого.
– Я пойду к этим людям со шпагой, – воскликнул он, – и они не посмеют обойтись с тобой неучтиво!
Впервые за эту ночь старуха улыбнулась. Она-то понимала, что зависть, объединившись со страхом, ни за что не простит ей ее потерю. Поначалу бедняжка и не догадывалась, что это зависть, но со временем, размышляя в одиночестве, осознала, в чем дело. Поселяне видели, что она каким-то непостижимым способом вышла за пределы, им назначенные, и над нею не властно более правило, которому все они безропотно подчиняются круглый год, без выходных. Им не дано было избавиться от всечасного присутствия тени, но та, которой это удалось, над ними не восторжествует! Она все понимала – и улыбалась.
– Молодой господин, – убеждала старуха, ибо великодушный порыв гостя еще больше расположил ее к нему, – ничего ему не отдавай!
– А ты, – промолвил юноша, – ты в самом деле отдала ему свою тень?
– Дуреха! Что я была за дуреха! – воскликнула она. – Я ведь тогда еще не знала, что без тени и жизнь не в жизнь.
– Но ради чего ты ее отдала? – недоумевал Рамон-Алонсо.
– Ради своего рода бессмертия, – промолвила она, и промолвила так печально (а взгляд ее договорил остальное), что юноша ясно понял: это – дар Тифона[4].
– Он даровал тебе бессмертие! – воскликнул юноша.
– Даровал, – кивнула старуха.
– Но зачем? – недоумевал Рамон-Алонсо.
– У него была нужда в поломойке, – объяснила она.
Глава IV
Рамон-Алонсо постигает таинство, читателю хорошо знакомое
Теперь, когда старая карга открыла недостойную и банальную причину, по которой Магистр Магии бросил ее, беспомощную жертву, на растерзание векам, она больше не сетовала вслух о своей утрате, но, еще раз предупредив юношу о ценах чародея, развернулась и вышла из спальни вместе со своим фонарем, тени не отбрасывая. Рамону-Алонсо уже доводилось слышать и пропускать мимо ушей рассказы о людях, которые оплачивали собственной тенью кое-какие сделки в рамках Великого Искусства, но о ценности тени он никогда прежде не задумывался. Однако теперь юноша понял, что потерять тень и со временем затосковать об утрате, лишиться приветливых слов, какими всякий день мимоходом обмениваешься с себе подобными, и не слышать более ни болтовни о повседневных пустяках, ни дружелюбного оклика по имени; не видеть больше улыбок; водить компанию только с теми, кто тени не отбрасывает, вроде этой несчастной старухи, или с неупокоенными духами и порождениями грез – это, пожалуй, слишком дорогая цена за умение делать золото. Так что, загодя предупрежденный, юноша решил, что ни за что не согласится расстаться со своей тенью. В порыве благодарности он даже решил попросить чародея позволить бедной старой женщине хоть немного отдохнуть от многовекового мытья полов.
А затем мысли юноши вновь обратились к главной его цели: к тому, какие металлы лучше всего подходят для трансмутации и не справится ли он сам с превращением их в золото, если цена чародея окажется непомерно высокой; ведь другим это удавалось, так отчего ж не ему? И отдался он этой упоительной надежде, доходящей до абсурда, и мысли его, не зная удержу, становились все фантастичнее и фантастичнее, пока не превратились в сны.
Но вот солнечные лучи пробились сквозь завесу ветвей, и упали на кишащую пауками кровать, и разбудили Рамона-Алонсо. Только теперь он обнаружил, что дом, словно в потаенном укрывище, прячется среди громадных дубов, по-видимому еще более древних, нежели весь остальной лес. Оказалось, что в его комнате есть и второе оконце, но молодые веточки так плотно прижимались к нему всей своей листвой, что света сквозь него не проникало, лишь зеленые сумерки; как будто дом протестующе теснили и отталкивали сотни развернутых ладоней.
В том свете, что просачивался сквозь юго-восточное окно, Рамон-Алонсо привел себя в порядок и, как смог, обтряхнул с себя руками паутину. Раздвигать ветхие шторы он не стал, опасаясь, что если потянет за край, то, того гляди, оторвется изрядный клок; да и от лохмотьев тех почти ничего не осталось, так что солнце и без того почти беспрепятственно проникало сквозь листву деревьев в комнату. И вот, будучи уже одет, Рамон-Алонсо открыл дверь и сошел вниз. Сквозь все узкие, похожие на бойницы оконца, освещавшие темную лестницу, неизменно виднелись бессчетные дубы, плотно обступившие дом – настолько плотно, что теперь Рамон-Алонсо понял, какие такие загадочные шумы он смутно слышал в ночи. Тут и там могучие ветви проникли в башню – втиснулись между каменными ступенями лестницы, и им в свой черед придали форму ступеней; так что в звонкую дробь шагов вверх и вниз между этажами вплетался звук-другой поглуше. А в грозовую ночь деревянные ступени слегка раскачивались.
Спустившись по этим ступеням, Рамон-Алонсо добрался до переходов во тьме под несущими балками: вроде тех укромных уголков, что дети находят под старыми лестницами, только обширнее, и темнее, и загадочнее, они расходились туда и сюда. Идя на свет, тускло мерцающий в дальнем оконце, юноша наконец оказался в прихожей, в противоположном конце которой обозначилась старая зеленая дверь, выходящая в лес. Там, посреди прихожей, недвижно застыл чародей в черном шелковом плаще, поджидая гостя.
Едва завидел его юноша, как Магистр Магии нарушил молчание:
– Надеюсь, тебе хорошо спалось.
Ибо хотя у
