Тень служанки - Лорд Дансени
Не успел юноша заговорить, как старуха воззвала к нему дрожащим голосом – с жаркой настойчивостью, которую не притушили даже ее почтенные годы, – и простерла к нему костлявую правую руку, левой держа фонарь:
– Молодой господин, ничего ему не отдавай! Ничего ему не отдавай, о чем бы он ни попросил! Цены его слишком высоки, молодой господин, слишком, слишком высоки!
– Денег у меня немного, – отозвался Рамон-Алонсо.
– Деньги! – охнула старуха: от волнения дыхание у нее перехватило. – Деньги! Это пустяк! Жалкая игрушка! Мышеловка! Деньги, скажешь тоже! Но цены его слишком высоки; он просит больше, чем деньги!
– Больше, чем деньги? – удивился Рамон-Алонсо. – Тогда что же?
– Смотри! – горестно воскликнула старуха и, взмахнув рукой, очертила фонарем круг вокруг себя.
Сперва юноша рассмотрел лицо гостьи – искаженное болью, как у смертельно раненного, – а затем, в круге света, он вдруг заметил, что старуха не отбрасывает тени.
– Как? Где же твоя тень? – выпалил он, резко садясь на скомканных простынях вперемешку с паутиной.
– Нету у меня больше тени, – посетовала она, – была, да нету. Когда-то тень моя скользила по лугу и зеленой траве придавала такой чудесный бархатисто-мягкий оттенок. Она никогда не затемняла лютиков. Никому и ничему худа не делала. Может, бабочки ее и побаивались, а однажды она вспугнула стрекозу, да только никому из них она зла не причинила. Помнится, она даже защищала анемоны от полуденного зноя – не то они увяли бы куда раньше. Рано поутру она тянулась за пределы нашего сада к лугам: моя бедная, ни в чем не повинная тень так любила сизую росу! А вечерами она росла, смелела и крепла и добегала до самых склонов холмов, где я бродила, распевая песни, и достигала порою кустистых лесных опушек; еще немного – и голова ее исчезла бы из виду: тогда, помнится, феи, танцуя, выходили из своих тенистых беседок в глубине зарослей шиповника и терновника и играли с ее кудрями. И притом что тень моя и минуты не усидела бы на месте, и носилась туда-сюда, и пряталась, и любила тайны, она меня не покидала, о нет: по собственной воле – никогда. Это я ее отринула, бедную тень, бедную мою тенюшку, которая всегда поспешала домой следом за мною. Ведь я выходила за порог вместе с ней, когда в вечерних сумерках ощущалось что-то нездешнее и во всех долинах пробуждались призраки; и тень моя, верно, водила с ними дружбу, ведь народец этот был ей куда более сродни, нежели мое грубое тело, и куда ближе, нежели мои пятки, и, конечно же, делился с ней новостями напрямик из царства теней и сплетнями с темной стороны луны, и нашептывал такое, чему я никогда не смогла бы ее научить; и однако ж мы с моей тенью всегда возвращались домой вместе. А ночами, при свете свечи, в нашем домишке в Арагоне, она всегда танцевала для меня, когда я ложилась спать, – танцевала по всем стенам и потолкам, бедная моя безвинная тень. А ежели я оставляла на столе огарок, так и не загасив его, тень без устали танцевала для меня до тех пор, пока я наконец не лягу; зачастую тени удавалось продержаться дольше свечи, ибо чем слабее мерцала свеча, тем веселее отплясывала тень. А потом тень укладывалась на отдых в уголке вместе с обыкновенными тенями от привычных, будничных предметов, но стоило мне развести огонь, поднявшись до восхода, или хотя бы затеплить свечку в полночь, тень сей же миг, встрепенувшись, появлялась на стене, готовая последовать за мною куда угодно и сопровождать меня в толпе мужчин и женщин. Да только пока моя верная спутница была со мною, увы, мало я ее ценила, а без нее, как я теперь знаю и как я слишком поздно поняла, не дождаться от людей ни доброго приема, ни снисхождения, ни жалости.
– Ни жалости? – переспросил Рамон-Алонсо, от всей души сочувствуя горю старухи, хотя самому ему и не верилось, что утрата ее так уж тяжела и невосполнима, как она описывает.
– Ни жалости! Ни снисхождения! – повторила старуха. – Детвора с визгом разбегается от меня. А те, что постарше, швыряются в меня камнями; и, заслышав детский визг, выходят взрослые с дубинками. Вечерами все они злобятся еще сильнее. Стоит мне приблизиться к какой-нибудь деревне, и люди выходят из дому вместе со своими длинными, громадными, верными тенями и, держась на небольшом расстоянии – у самой границы той полосы, где должна бы лежать моя тень, – насмехаются надо мною, и бранят меня, и не знают жалости. А ведь среди этих насмешников нет ни одного, кто любил бы свою тень так, как я люблю свою. Они-то на свою тень не засматриваются, да что там, на нее лишний раз и не глянут! Ах, как бы я любовалась своей тенью, если бы только она вернулась ко мне, бедная моя тенюшка! Я бы ушла одна в какое-нибудь тихое, безлюдное местечко в чистом поле, и устроилась бы на мху, спиной к солнцу, и весь день напролет не сводила бы глаз со своей тени. Мне бы не хотелось ни пить, ни есть, ни думать; я бы просто сидела там да смотрела на свою тень. Я бы подмечала каждое плавное движение, что совершает она вместе с солнцем. Я бы все глядела на нее, не отрываясь, пока не увижу, как она растет. А тогда я бы подняла руку и пошевелила бы каждым пальцем по очереди, и согнула бы и разогнула локоть; и видела бы, как тень отвечает мне – опять, и опять, и опять. А я бы кивала ей, и кланялась, и приседала в реверансе. Я бы танцевала только для своей тени, и ни для кого больше. Я бы следила, как меняется оттенок каждого цветка и каждой травинки, когда их касается моя тень. И это я еще не рассказала тебе и сотой
