Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
Я предложил остановиться перекусить.
– Насчет чего пожевать я, пожалуй, откажусь, – отвечал Марлин. – А вот глоточку виски я б порадовался.
Так что мы нашли уютную вересковую полянку, я подкрепился захваченным с собой бутербродом с сыром и протянул свою флягу Марлину. Мы немного посидели молча под лучезарным небом. Я поднял голову: в глазах Марлина отражались неведомые мне дальние дали; а я выбрал этот миг для того, чтобы задать вопрос, не дававший мне покоя с тех пор, как он сказал про серых гусей.
– А откуда твоя мать знает, что прилетят серые гуси?
И хотя Марлин обернулся ко мне, взгляд его по-прежнему блуждал где-то не здесь.
– Кому и знать, как не ей, – сказал он и ничего больше к тому не прибавил.
Глава IV
После полудня я подстрелил еще всего-то навсего двух бекасов; мы возвращались назад, так что ветер дул нам в лицо, а я торопился добраться до места, где предстояло ждать гусей. Наверное, торопился я зря. Если бы гуси летали по нашим часам, я бы, может, и обуздал свое нетерпение, но, поскольку появление их зависело от определенной фазы света, которую мы не можем предугадать так точно, как они, стоило сделать поправку на полчаса – просто на всякий случай; и поправку эту я все растягивал и растягивал, пока не перевалило за пятьдесят минут. Мимо меня пронеслась дюжина золотистых ржанок, сосредоточенных на своем великом странствии, – слишком высоко для выстрела; помню, летели они стрелой – и именно таким клином и выстроились: как острие стрелы с широкими шипами; помню их золотые голоса: одна только нота – а будь их больше, ржанки затмили бы прославленного соловья. А еще помню крик кроншнепа в тот день: кроншнеп внезапно взлетел с болота на некотором расстоянии от нас. С того самого дня я слышу кроншнепа едва ли не всякий раз, как вспоминаю дом. Допустим, что голос Африки – это рык льва по ночам, а пение соловья – это голос романтики, а вот для меня крик кроншнепа – это голос Ирландии. Он несет в себе весть, настолько далекую и свободную от избитой пошлости любых фраз, что мне приятно думать, будто она выживет – выживет всенепременно! – и гнездиться ей в вереске даже после того, как завершатся все безумства человеческие. Что же это за весть такая? А не знаю. Но мне всегда казалось, что вести, которые невозможно облечь в слова, они как раз и есть самые важные, а вот от тех, которые легко находят выражение в словах, обычно толку чуть; так что, как ни печально, нет нам ни наставления, ни напутствия.
Мне стало любопытно, что скажет на это Марлин.
– Странный крик, – молвил ему я.
– Правда ваша, – откликнулся он. – Мать говорит, иногда он вообще ничего не значит.
– А бывает, что-то да значит? – спросил я.
– Бывает. Тогда это предостережение.
Чем продолжать расспросы, я посмотрел на него – проверить, не обеспокоен ли Марлин каким-нибудь предостережением, но он шагал себе в направлении твердой земли, уже показавшейся вдали, и на кроншнепа внимания не обращал. Я этому порадовался, и не только потому, что с приближением вечера болото обретало зловещие очертания: мне отчего-то становилось все больше не по себе, когда Марлин заговаривал о своей матери – при виде ее хижины меня одолели недобрые предчувствия, хотя я сам не знал, чего страшусь. Вдали показалась бурая кровля, просевшая в самой середке и в этом месте почерневшая; над низкой квадратной деревянной трубой поднимался ровный столб дыма – если не налетал северный ветер.
По прошествии стольких лет оглядываясь назад, на эту прогулку по болотам уже на подходе к хижине Марлинов, я вспоминаю, как много всего узнал в тот день – больше, чем за месяц из самых мудрых книг; и, как ни странно, я постигал новое как бы в двойном объеме – то о чем-то по эту сторону горизонта, а то о чем-то, чему нет места в земных пределах. Я узнал то, что еще важнее, нежели уметь стрелять бекасов: узнал, как примечать место падения птицы. Потому что, если бекаса не подобрать, стрелять их не просто бесполезно – это для охотника сущее непотребство. Собаку я с собой не взял, я ведь слишком надолго уезжал в школу, и наши ретриверы со мной работать не привыкли так, как с Мерфи, и в том, что касалось моих четырнадцати бекасов, мне оставалось полагаться на острый глаз Марлина и на все то, что я от него узнал об искусстве отыскивать сбитую птицу. А искусство это зависит в первую очередь от того, чтобы не сморгнуть, как только попал в цель, проводить взглядом падающего бекаса до земли и ни на секунду не отводить глаз, пока не дойдешь до того места, куда он упал. Ведь стоит на краткий миг скользнуть взглядом в сторону от нужной куртины ситника, и, попытавшись снова отыскать ее глазами, ты видишь еще двадцать таких же куртин, а вскорости их уже целая сотня. Случается, что бекас падает в восьмидесяти ярдах от охотника, и нужно умудриться благополучно дойти до него по болоту, не провалившись в трясину; искусство непростое, что и говорить! Тот, кому это под силу, может бросить свой носовой платок в пяти ярдах от бекаса. А еще бывает, что идешь вскрест. Если двое охотников на расстоянии нескольких ярдов друг от друга оба приметили сбитого бекаса и оба направились к нему, встретиться им следует не доходя одного ярда до птицы. А метку надо ставить сразу, как только дошел до места, ведь какой бы природный ориентир ты ни высмотрел, болото сымитирует его снова и снова – на участке, который становится все шире и шире. А если ты на болоте один, то при «королевских дуплетах» –
