Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
Марлин на миг призадумался, как если бы прикидывал про себя, кто же были эти четверо; но тут уж я не поручусь.
– А вы ему помогали сбежать? – спросил он.
– Нет, – помотал головой я.
– Вот и славно, – подвел итог он. – Тогда эти люди ничего против вас не имеют. – И добавил, словно чтоб меня успокоить: – Да они в любом случае вас не тронули бы.
Но я-то знал, что еще как тронули бы – они ведь целились мне точнехонько в живот, пока я приносил клятву, – чтобы не повредить Крест Животворящий, если стрелять все-таки придется.
Мы беседовали совсем тихо, но бекасы нас услышали – и теперь один за другим взмывали вверх. Жаль, но похоже, что человеческий голос – самый страшный звук в природе, все живое его до смерти боится. Очень скоро я уже палил по бекасам – но не попал ни разу. А Марлин еще не довел меня до того места, откуда рассчитывал двинуться через торфяник, так, чтобы северный ветер дул нам в спину; вот он и утешил меня, говоря:
– Да не родился еще тот человек, который подстрелил бы бекаса, идя против ветра!
Это, конечно, было неправдой, хотя звучало обнадеживающе. Понятно, в бекаса попасть непросто, особенно на красном болоте, разве что идешь по ветру. Птица взлетает в сорока или даже пятидесяти ярдах от тебя и отлетит еще на двадцать, прежде чем ты успеешь выстрелить, – темным силуэтом на фоне еще более темной земли и веточек вереска. А вот если подходишь к ним по ветру, то дело другое, как некогда объяснил мне Марлин: они выпархивают тебе наперерез, чтоб поймать ветер и лететь ему навстречь, и разворачиваются, белея брюшком, а ты целишься с упреждением в несколько ярдов. Я как-то спросил Марлина, а почему бекас летит против ветра.
– Вот такая птица дурная – ей лишь бы супротив, – объяснил он. – Побей меня Бог, я и людей таких знаю.
Спустя какое-то время мы дошли до места, где торфяник заканчивался: рыхлый черный откос в два человеческих роста круто обрывался вниз, а дальше расстилалась ровная заболоченная луговина – кочкарник, заросший ситником. Там мы свернули, так, чтобы северный ветер дул нам в спину, и зашагали вглубь торфяника по вереску и мху, к вящему моему удовольствию. Я помню невысокие холмы, ограничивающие болото с двух сторон, помню кажущийся безграничным горизонт – и то, что за горизонтом; да, и это тоже я помню столь же ясно; мое воображение, подкрепленное рассказами Марлина, провидело за горизонтом нескончаемый вереск, и заводи, и мхи, раскинувшиеся сколько хватало глаз, вплоть до тех земель, о которых я слушал с такой радостью. Сдается мне, что всяко лучше, наслушавшись о неведомых землях за горизонтом, пронести эту картину в душе своей сквозь годы, как бы ни далека она была от реальной географии, нежели вообще не задумываться и не любопытствовать, а что там вдали. Помню еще, как сияла и лучилась бледная голубизна неба, словно зачарованного северным ветром. Впереди, на юге, пряталось солнце, но позади меня и на востоке сверкал и переливался купол небес, словно бы отдраенный дочиста, так что я частенько ловлю себя на мысли, что, может, в пору моей молодости солнышко и впрямь светило ярче. Под этим лучезарным небом мы несколько часов шли прямо, не сворачивая; то и дело вверх взмывал бекас и летел мне наперерез, блеснув белизной на темном фоне земли; шли мы, как я уже давно научился ходить, обоими глазами высматривая бекасов и каким-то образом умудряясь еще и под ноги поглядывать, чтобы наступать на надежный вереск и ни в коем случае не на один из тех переливчатых мхов, которые одаривают болота такой красотой и, однако ж, отдадут тебя трясине, у которой, по словам Марлина, и дна-то нету. Твердой опоры для ног и опасных зыбунов над неизведанными илистыми глубинами, как мне помнится, встречалось примерно поровну. Всю дорогу, как только взлетала очередная птица, Марлин после моего выстрела либо деликатно утешал меня своим тихим, спокойным голосом, либо изредка удостаивал похвалы. Нескоро я убедился на собственном опыте, что прав Марлин, объясняя мне: по бекасу надобно стрелять с упреждением; ведь мне казалось, глупо стрелять туда, где никакой птицы нет; но наконец я приноровился попадать в цель один раз на три промаха, а для зеленого юнца это очень даже неплохо. Один раз мы вспугнули вальдшнепа: после молниеносных бекасов он показался таким неуклюжим и медлительным – грузный, тяжелый, с большими ленивыми крыльями; я пальнул по нему из обоих стволов – а его уж поминай как звали; так я впервые начал осознавать то, в чем окончательно убеждаешься с годами: большие крылья вальдшнепу дают безо всякой спешки и суеты то же, что мелкому бекасику – суматошное проворство. Заяц на лежке среди вереска услышал наши шаги и запрыгал прочь по болоту, с каждым скачком поднимая каскады брызг – подобно половинкам серебряного колеса.
– Вон заяц! – воскликнул я.
– Ага, похоже на то, – кивнул Марлин.
– Что значит «похоже»? Заяц, он заяц и есть, – запротестовал я.
– Ага, скорей всего, – повторил Марлин. – Но никогда не знаешь, какое обличие примет лепрекон.
Сейчас, оглядываясь назад, я сам удивляюсь, как далеко я, идя по болоту с Марлином, углубился в тот край, о котором, по-видимому, и говорит Теннисон:
Не в шумном мире – но и не вдали
От мира – сад, любезный мне, цветет[6].
Разумеется, все поэты в какой-то момент жизни там побывали – одной ногой стоя на твердой земле, а второй чуть касаясь Эльфландии. Марлин, который так хорошо знал все, что касается до отстрела, до повадок всех на свете птиц, и до путей и троп через топи, по всей видимости, тоже захаживал чуть дальше тех мест, где растет вереск и куда не ведет ни одна дорога, и оттуда приносил мне, как ярмарочный гостинец, знание и мудрость, в наших полях неведомые.
Снова и снова взлетали бекасы, а мы все шли и шли вперед, и северный ветер с силой толкал нас в спину.
Как-то пообщался я с одним человеком, который с неподдельным удивлением спросил: «А чем вы занимаетесь-то в своем захолустье?» Ну, во-первых, тут простор; зачем просторы нужны, объяснить словами не могу, разве что так скажу: это как выпивка для того, кому без выпивки никак и кто помирает, если не дать ему выпить, так же, как сейчас (весьма вероятно) медленной смертью умираю я в
