Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
Об отъезде моего отца Марлин не заговаривал. Политику обсуждают в определенное время и в определенных местах, но ни Марлин в присутствии Райана, ни Райан в присутствии Марлина ни за что не повели бы со мною речь о том, кто затронут политикой до такой степени, как мой отец. Я предложил Марлину сесть в догкарт, и мы покатили дальше, в Лисрону. По мере приближения к болоту рельеф стремительно менялся; но никакие подробности – а моя память ими полным-полна, – не передадут самого ощущения этой перемены. Маленькие беленькие домишки, куда меньше тех, что остались позади, с дерновыми кровлями в проплешинах, тополя с жутковатыми когтистыми лапами, несуразные ивы, узкие проселочные дорожки – мы их называем «борины», – что деловито петляют да вьются, уводя все дальше, и теряются во мху: ничего из этого не передает самой сути. Могу только сказать, что, если бы вы приближались к краю света и дальше начиналась бы волшебная страна, что-то подобное ощущалось бы в почве, и в свете, и в прохожих, встреченных по пути.
Дул могучий северный ветер – выгонял гусей из полярных земель, как я надеялся, – или, если все они уже покинули Арктику, направлял их от моря вглубь острова. Два вида гусей слетаются в наши болота, которые слишком далеко от моря для усоногих рачков; это крупный серый гусь и белолобый гусь, он помельче. И, словно чтобы лишний раз убедиться в том, что гуси никуда не денутся, я снова спросил Марлина, которых нам ждать-то. И он ответил:
– Мать говорит, летят серые гуси.
Глава III
Мы миновали крохотную деревушку Клонру – и перед нами раскинулось болото; сперва заросшие ситником кочкарники – мы зовем это место Черная топь; а в самом конце этих заболоченных лугов, воздвигшись над ними на двенадцать футов, недобро хмурилось с высоты красное болото и топорщилось по краю пожухшим вереском. Темное и мрачное, раскинулось оно рядом с пестроцветными лугами; и мне в ту пору почудилось, будто угрожает оно человеку и его возделанным полям, его изгородям, и проселочным дорогам, и домам – угрожает мощью и тайной древней глуши, которая была здесь еще до прихода человека.
Среди полей ярким белым пятном выделялась хижина Марлинов; двуколка остановилась на борине, не доезжая одного поля до двери, – по тропе, условно отвоеванной у торфяника и пустоши, ничего сложнее тачки дальше и не проехало бы. На моих глазах из хижины вышла мать Марлина. В тот миг мне подумалось – да и впредь всегда так казалось! – что эта высокая, чуть сутулая, темная фигура не то чтобы на стороне тех, кто в поте лица своего отвоевывает эти поля у вереска, но скорее сродни тем силам, что царят или реют над болотом и до человека им дела нет. Она отошла на несколько шагов от крыльца, наполнила ведро водой из речушки, вытекавшей из болота, возвратилась с ведром обратно, – оно ярко сверкало рядом с ее темным силуэтом, – и вошла в дом и захлопнула дверь. Когда она скрылась внутри, хижина снова предстала тем, чем, собственно, и была – сторожевой заставой человека на краю захваченных полей, бастионом, противостоящим глухомани; но в тот момент, когда хозяйка вышла с ведром, мне словно бы померещилось, будто крепостью завладел враг, как будто под этим кровом поселилось нечто такое, что с глухоманью в сговоре.
Я велел Райану приехать за мною в семь утра и зашагал вместе с Марлином к болоту. Еще не было и десяти; сегодня я рассчитывал пробыть на болоте долго как никогда. Отец обычно заставлял меня возвращаться домой к обеду и к ужину. Я не шел, а летел – думается, надежда окрыляла меня больше, чем тянули вниз патроны, но я, конечно же, запасся ими в избытке; меньшего количества никак не хватило бы на всю ту дичь, что услужливо рисовала мне надежда. Марлин нес мой мешочек с бекасинником – мелкой дробью на бекаса, но карманы мои были набиты дробью и другого калибра.
– Вы, небось, и крупняк[5] тоже взяли? – спросил Марлин.
– А как же, – кивнул я.
– Да не таскайте вы на себе эдакую тяжесть, сэр, – посоветовал он, – крупняк вам до темноты не понадобится.
И, проходя мимо хижины, он занес внутрь мой запас гусиной дроби вместе с моими сменными чулками и башмаками. Но «трешку» на уток я при себе оставил и несколько штук «пятерки». До чего же приятно было обсуждать с Марлином, дробь какого калибра я взял с собой: все эти мелкие технические нюансы были для меня еще внове и помогали ярче и живее вообразить все те богатые возможности, что сулила мне охота! Но только дойдя до края болота, где нас никто не подслушал бы из-за изгородей, Марлин наконец-то заговорил со мною об отце.
– Герцог-то уехал, – промолвил он.
– Уехал, – подтвердил я.
Марлин вздохнул и покачал головой:
– Зря он в политику ввязался.
– А что он такого сделал? – спросил я.
– Магуайра помните? – отозвался Марлин.
Я не помнил; ну да это и не имело значения.
– Да как же, Магуайр – полицейский из Клонру, – объяснил Марлин. – А в холмах, было дело, прятались непростые люди. Не скажу, там они сейчас или нет; не скажу, что они такого натворили; так что вы никогда о том не узнаете, и, Бог меня побей, оно для вас к лучшему. А вот Магуайр знал и сообщил куда следует. А герцог прослышал, что они собираются убить Магуайра. Не мое дело, как герцог о том прослышал, и я о том ведать не ведаю, свидетель мне милосердный Господь. Но в тот день герцог прошел по улице Клонру и кинул записку в приоткрытое окно, под которым сидела с вязаньем жена Магуайра. Той же ночью Магуайр скрылся, а затем и его жена, оба уехали из Ирландии – и как в воду канули. Это случилось три года назад, но с тех пор герцог ни дня не был в безопасности, и сам он это понимал.
– Правда ведь, мой отец спасся? – спросил я, потому что сердцем чувствовал: Марлин наверняка знает.
– А то! – отозвался Марлин. – И я скажу почему. Ежели кто так знатно подготовился и с самого начала от погони далеко оторвался, так его поди поймай!
– Надеюсь, его не догонят, – сказал я.
– Его-то? Еще чего! Ищи ветра в поле! – подтвердил Марлин.
– За ним четверо приходили, –
