Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
Это написал Джером К. Джером, а вовсе не я; и этот человек – его законная собственность, а я о своем опекуне и попечителе писать не могу, пусть он и существовал на самом деле. Вероятно, было в нем что-то и от Пекснифа[23], но я и о Пекснифе рассказывать не вправе – Пексниф принадлежит Диккенсу. Так что пусть себе дядя покоится с миром.
К началу 1920-х годов от сорняков проходу не стало; а потом однажды, к превеликому моему изумлению, мне предложили пост министра Ирландского Свободного государства в стране, в столице которой я сейчас и пишу эти мемуары. Я не ввязывался в политику и ничего такого не сделал, чтобы заслужить подобное предложение. Причина, как мне вскорости сообщили, оказалась столь же неожиданной, как и само предложение: меня порекомендовал на этот пост некий очень влиятельный член Совета Лиги Наций[24]. Кто был Президентом Совета, я понятия не имел, да и никого из членов Совета не знал поименно: я ведь жил в деревенской глуши, вдали от большого мира, и не водил знакомства с теми, кто надеялся упорядочить и уладить судьбы мира. Я сразу же согласился. И вот сижу здесь в ожидании конференции, которая однажды пройдет при участии министра внешних сношений; месье Альфонс то и дело меня уверяет, что конференция обязательно состоится – в свой срок и час. Нам предстоит обсудить ряд действий со стороны данного государства, дипломатических либо иных, на предмет оказания давления в вопросе продолжающегося раздела Ирландии. Никто, конечно, не торопится, – прошел уже не один год с тех пор, как правительство впервые пообещало созвать конференцию; ну да они вообще народ нерасторопный, а министры зачастую слишком заняты внутренними проблемами страны. Не вижу, что из этого может выйти, даже если конференция и впрямь состоится, это ведь удаленная от моря страна, флота у нее нет, и непонятно, как именно она сможет выразить свои пожелания в этом вопросе. Но уж таковы полученные мною инструкции.
Мой оклад и эта роскошная квартира, которой я пользуюсь задаром, позволяют мне тратить жалкие остатки моего дохода, ускользнувшие из рук моего дядюшки, на свое постоянное хобби или причуду, называйте как хотите, а именно – давать работу тем семьям в окрестностях Хай-Гаута, которые так давно рассчитывают на нашу семью, что, если мы перестанем их нанимать, не знаю, как еще они смогут себя прокормить. Так что в усадьбе по-прежнему хозяйствует Брофи: он почти не изменился, вот разве только его длинная каштановая борода совсем поседела, под стать бороде молодого Финна: тот, кстати, умер много лет назад. Умерли и Мерфи, и Райан, и доктор Рори. Думаю, пора и мне.
По дороге сюда я, помнится, сделал часовую остановку в Женеве. Поезд затормозил; я оглядел станцию и толпу иностранцев – все в них казалось чужим и непривычным: и лица, и сама манера держаться. Платформу словно бы захлестнула волна одиночества. Внезапно начальник станции снял шляпу, и я увидел человека в сюртуке, цилиндре и крахмальном воротничке, в сопровождении секретарей – никем иным его спутники просто и быть не могли. На платформе возникла некоторая суматоха. А важный чин направился прямиком ко мне. Это был тот самый человек, который первым научил меня правильно целиться в гуся, – человек в длинном черном пальто. Я его сразу узнал, даже спустя столько лет. Узнал по глазам. Не думаю, что когда-нибудь позабуду глаза тех четверых, что стояли передо мной на коленях и целились в меня из пистолетов в тот день, когда пришли убить моего отца. О смерти одного из них я вам уже рассказал; второй погиб на войне, третий совершил что-то такое, в чем впоследствии раскаялся и умер от угрызений совести; поговаривали, что на нем лежало проклятие. А последний стоял передо мною.
Тут-то я и понял, кто это.
– А хорошая у вас работенка, – сказал я, пожимая ему руку.
– Знамо дело, любой работенке порадуешься, когда двадцать лет в тюрьме оттрубил, – отозвался он.
– Двадцать лет! – воскликнул я.
– Двадцать лет без малого, – подтвердил он.
– За что же? – полюбопытствовал я.
– Да поспорил с одним парнем о политике, – объяснил он.
– Ужас какой, – посочувствовал я: мне казалось, от меня ожидают примерно такого отклика; кроме того, я был так счастлив увидеть ирландское лицо среди стольких иностранцев.
Я от всего сердца поблагодарил его за то, что он для меня сделал, и за то, что вспомнил обо мне спустя столько времени.
– А почему бы и нет? – сказал он.
– Боюсь, вам стоило большого труда устроить меня на этот пост, – сказал я.
– Да ни малейшего, – отмахнулся он. – Мы ж все нации за горло держим! Мы тут не шутки шутим, потачки никому не дадим, да хотя бы и самому древнеримскому царю! А уж для вас я бы всяко расстарался, любой пост добыл бы, какой скажете!
Я объяснил, что Римская империя давным-давно пала.
– А, ну что ж, так ведь есть и другие, ничуть не лучше, верно? – откликнулся он.
– Есть, – согласился я.
Мы славно поговорили по душам, и вот я приехал сюда.
Больше я его не видел. Он не так давно умер, и я все гадал, как там для него все обернулось. И чем больше гадал, тем больше убеждался, что, скорее всего, худо. А потом мне пришло в голову: а Небеса-то как судят? Передо мной лежала газета, раскрытая на той самой странице, где сообщалось о его смерти. Я заметил, что одна-две строчки промокли, пригляделся и понял, что промокли они от моих слез. А что, если и Небеса судят нас точно так же? – подумалось мне.
Примечания
1
Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) – британский государственный деятель, стоял во главе Либеральной партии, премьер-министр Великобритании в 1868–1874, 1880–1885, 1886 и 1892–1894 гг. Чарльз Джордж Гордон (1833–1885) – британский генерал, отличился в Крымской войне и в войнах против Китая; возглавил оборону Хартума, погиб при взятии города восставшими суданцами.
2
