Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
– Придите и вы, о древние грозы, – взывала она.
И простирала руки, и притягивала их к себе, стискивая когтистые пальцы, словно подзывала диких, яростных единомышленников. Меня такой жест ни за что не приманил бы, но я с легкостью мог вообразить себе, как стихии, буйные, свирепые и необузданные, влекутся на зов. Зачем ей понадобились еще грозы, я не понимал, дождь и так лил как из ведра, и ветер усиливался. А поднявшийся ветер пригонял новые тучи и сбивал дождь наискось, так что струи воды проникали сквозь все слои одежды. На мне, по счастью, был водонепроницаемый плащ, а вот миссис Марлин, верно, промокла и продрогла до костей. Под пронизывающим северным ветром ливень ощущался как ледяной душ, а промозглый день уже клонился к вечеру. Но она широко раскидывала руки, как будто обнимая дождь, и осыпала его неслыханными ласковыми прозвищами. Я бы предпочел не замерзнуть сам, но нельзя же просто стоять и смотреть, как почтенная старая женщина умрет от переохлаждения, так что я снял с себя плащ и предложил его ей. Миссис Марлин всегда была со мной безукоризненно вежлива и любезна; просто она меня больше не слышала и не видела. Впервые в жизни мне сделалось неуютно рядом с нею, ведь у себя дома она держалась не иначе как безупречная хозяйка, которая заботится о том, чтобы все ее гости ощущали себя легко и свободно; но сейчас я вдруг испытал неловкость, как будто оказался в блестящем обществе тех, кому в подметки не гожусь, и никто меня не замечает. Даже если это была просто фантазия, она крепко завладела мною и не развеивалась до самого утра: вот уж не думал не гадал, что почувствую что-то подобное в компании этой учтивой пожилой женщины. Я сам набросил на нее плащ: взять его она упорно отказывалась; какое-то время он так и висел у нее на плечах, но она стремительным шагом спешила на север, по-прежнему простирая руки, так что плащ все время соскальзывал, и, когда он упал в четвертый или в пятый раз, я понял, что это бесполезно, и снова надел его на себя. Все это время миссис Марлин тихо и проникновенно напевала что-то проливному дождю и говорила со свирепым ветром как равная – с равным. Мы уже почти пришли к мочажинам, по которым ушел Марлин, когда отправился в Тир-нан-Ог, к тем озерцам в обрамлении мхов, которыми он всегда завороженно любовался, они ведь лежали к северо-западу от того места, откуда он пустился в путь; в лучах заходящего солнца я видел, что уровень озер заметно поднялся. Ибо это и был тот самый сумах, о котором мне рассказывал Марлин, – обширный запас болотной воды, который насыщал все мхи, и радовал их корни, и питал и вскармливал всех тех, кто любил болото; это благодаря ему человек ступал по болоту неуверенно и вынужден был приходить туда как чужак. А вода все прибывала и прибывала, ибо вытекала из болота одна только маленькая речушка, но в последние три месяца лило ливмя – как никогда прежде. На закате налетел шквал сильнее всех прочих; слышно было, как он несется над вереском; когда же он столкнулся с нами, к нему буквально привалиться можно было. Солнце село, и тут же резко похолодало.
– Миссис Марлин, вам домой пора, – сказал я и взял старуху за руку.
Но она меня не слышала и прикосновения моего, по-видимому, даже не почувствовала.
– Ты пришел, ты пришел, о великий странник, – восклицала она. – А ты все тот же! Гость с древних обледенелых вершин. – И она неистово замахала свободной рукой в сторону севера.
А затем подняла глаза к тучам: они стремительно летели по небу, еще более низкие, еще более темные.
– И вы тоже, благородные призраки, короли неба, гордые гонцы. И вы тоже. Добро вам пожаловать!
– Вам пора домой, – настойчиво повторил я, крепче сжимая ее руку.
Может, она меня и услышала; может, даже заговорила со мною, да только на меня она не глядела.
– Чу! Они пришли, – возгласила миссис Марлин.
И всю ночь, пока ярилась и бушевала гроза, старуха строила планы вместе с теми незримыми сущностями, что словно бы роились вокруг нее – кем бы уж они ни были. А планы ее сводились к проклятиям.
– Сходитесь против них, – выкрикивала она, бурно размахивая руками: я буквально повисал на ее локте всем своим весом, но она этой тяжести словно не замечала. – Сходитесь против них, о древний ветер и стихии грозы!
Внезапно она опустилась на колени прямо в размокшие корни ситника, простерла руки вниз, высвободившись из моей хватки так же резко, как обратилась к земле, и заговорила с болотом.
– О древняя топь, – воззвала она, – о прекрасная и вечная, пробудись ныне ото сна!
Ливень немилосердно бичевал озерца и стекал каплями со всего, что только было вокруг твердого и прочного; а вместе с ливнем стремительно надвигалась ночь. В небе мелькнула звезда, и я понял, что стемнело не из-за проливного дождя – ночь в самом деле наступила. Звезду быстро затянули тучи, и других я той ночью не видел. Ничего, кроме дождя, и тьмы, и торжествующих воплей ветра, как будто какая-то победоносная держава оплакивала своих врагов.
Нежно и ласково разговаривала миссис Марлин с болотом, склоняясь над мхами, тихонько что-то нашептывала и мягко упрашивала, но что именно она говорила, я не знаю – она перешла на язык, по всей видимости еще древнее ирландского, который я от нее прежде слышал лишь единожды, и уж конечно сейчас на нем уже никто не изъясняется. А пока она там стояла на коленях, я подумал, что смогу накинуть на нее свой плащ; я попытался было, но ветер вырвал его у меня из рук и швырнул в ночь, и больше я его не видел. А миссис Марлин все толковала с болотом, и дела ей не было ни до дождя, ни до меня. «Аларатон ахайали тарни экбататон» – я до сих пор помню эти несколько слов, хотя понятия не имел, что они значат и какой это язык.
Гроза бушевала и ярилась, в ночи становилось холоднее и холоднее, как будто с каждым шквалом, налетавшим с севера, погода все ухудшалась. К полуночи у меня уже зуб на зуб не попадал. Я не мог бросить миссис Марлин – но и увести ее не получалось. Вероятно, мой голос тонул в шуме
