Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
– Болото идет, – сказала она.
– Да-да, – успокаивающе пробормотал доктор.
– Болото идет, – повторила миссис Марлин.
– Да-да, – откликнулся доктор.
И внезапно голос ее зазвучал молодо и звонко, как когда-то, много лет назад, когда за ней ухаживал отец Марлина.
– Болото идет, – проговорила она.
И тут в голову мне пришла престранная мысль. Что, если это правда? Что, если вся эта пустошь – царство мхов, камышей и воды – стронулась с места? Что, если старуха не бредит и болото действительно надвигается на нас? Ведь все, что говорили Марлины, звучало настолько дико и странно, что трудно было понять, где тут правда, а где вымысел. Под влиянием этой бредовой мысли я вышел из дома. Уже в дверях я услышал, как она со всей отчетливостью произнесла:
– Томми…
Я успел как раз вовремя: на моих глазах подрытый рабочими откос взбугрился и пошел складками. В слоях вдоль среза залежи я видел волнообразные извивы, возникшие древле в результате подземных толчков, но то была лишь легкая рябь. Сейчас торфяник выгибался дугой, вспучивался невысокими холмами – и холмы эти внезапно двинулись в нашу сторону. Все болото пришло в движение. Под тяжестью дождевой воды, накопившейся за многие годы и за последние три месяца, болото надвигалось, затапливая низину и вздымаясь все выше и выше. Насколько я мог видеть, и слева, и справа оно зыбилось и шло волнами. Я застыл на месте, глядя во все глаза, а затем опрометью кинулся в дом.
– Она права, – закричал я.
– Она мертва, – промолвил доктор.
– У нас есть две минуты на то, чтоб спастись бегством, – заявил я.
Наконец-то он понял. Поди не пойми, в этаком гуле и грохоте! Ибо болото наступало с ревом, словно морской прилив. Мы оба выбежали за дверь, и я увидел, что две минуты – это изрядное преувеличение; у нас и одной-то нет. В первый раз я слишком задержался, засмотревшись на происходящее. Доктор Рори бросил один-единственный взгляд на ожившее болото – и кинулся к рабочим, которые, выскочив из бараков, замерли с открытыми ртами.
– Это правда, – закричал доктор. – Такое возможно.
Ибо он знал о болотах не меньше любого другого; знал и то, что болото способно перемещаться, даже если никогда не видел этого своими глазами. Он заставил людей взять ноги в руки и остановил всех тех, кто побежал было обратно к баракам, чтобы забрать свои пожитки.
– А как же миссис Марлин? – крикнул я ему.
Но доктору Рори было не до меня: он спасал людей, которые замешкались, не веря глазам своим.
– Пусть болото само хоронит своих ведьм, – отозвался он.
Гул звучал еще громче прибоя – он походил на грохот водопада. Болото неумолимо надвигалось, кипя и бурля; доктор Рори едва успел убрать рабочих с его пути. Болото погребло под собою низину, погребло под собою бараки, почти на милю откатило колесо, которое еще недавно установили в речушке, чтобы привести в действие машины; и с ревом наступало все дальше под тяжестью всей этой массы воды позади него, и новая дорога, что некогда была борином, вся ушла под торфяник на глубину восьми футов, когда болото наконец остановилось. С Ирландским торфоперерабатывающим синдикатом было покончено навсегда.
Глава XXXIII
Пятьдесят лет прожил я с тех пор, как болото поглотило Лисрону, – над поверхностью осталась торчать лишь самая верхушка бессмысленного декоративного украшения на фасаде фабрики как памятник синдикату, который некогда вел там работы. Птицы садятся на это навершие как на насест; оно простояло много лет и, вероятно, белеет там и по сей день. За эти годы я повидал много всяческих странностей: оно и не диво, учитывая, что этот период вобрал в себя величайшие чудеса человеческого гения и четыре года и три месяца небывалой человеческой жестокости! Что до радио, я не устаю ему поражаться и не думаю, что когда-либо перестану. Здесь, в этой самой комнате, у меня стоит радиоприемник: одинокими вечерами, когда не заглядывает месье Альфонс, я слушаю голоса из Рима, Тулузы и Мадрида и учусь различать дикторов по разным интонациям и даже по дыханию. Да, оглядываясь назад на все, мною пережитое – многое из чего, я уверен, в других руках стало бы хорошим материалом для романов и повестей, – я вижу только три эпизода, которые, если б я только владел карандашом, я бы сел и зарисовал сегодня во всех подробностях, так же тщательно, как художник, рисующий свою модель с натуры. И первый из этих трех эпизодов – это Лора в своем альпинарии; а второй – это четверо головорезов, что стоят передо мною на коленях и держат меня на прицеле, а я воздеваю над головой хрустальный реликварий в форме креста; и третий – это темный силуэт коленопреклоненной миссис Марлин во мраке ночном: она простирает руки к болоту и молит его о помощи, но гордо, словно она сама, и болото, и северный ветер, и гроза – это четыре равные стихии. Если я стану писать о своей жизни еще, мне придется напрягать усталую память и обращаться к старым письмам или фрагментам дневников, которые по большей части заканчиваются месяцем январем; мне придется пролистать ярко освещенные страницы юности, чтобы добраться до тех, которые постепенно тускнеют и меркнут.
На Лоре я так и не женился. В течение нескольких лет мы были помолвлены. Но Лора протестантка – и упрямо не соглашалась отказаться от этой своей ереси. Для нее самой этого никто и не требовал – но только для будущих детей. Помоги мне Боже и помоги мне все благословенные святые! – я верил, что Лора все равно попадет в Рай. И помоги мне Боже, верю до сих пор.
О таких вещах сам я заговорил с Лорой только единожды.
– Вы ведь хотите попасть в Рай? – спросил ее я.
– Хочу, – отвечала Лора.
– А попадете ли вы туда, Лора? – гнул свое я.
– Обязательно! – заявила она.
– А как вы себе это представляете?
– А я помчусь галопом, обгоняя ветер, – заявила она.
Нет, с Лорой невозможно было говорить серьезно.
Я прожил еще много лет в Хай-Гауте и повидал немало других стран в путешествиях, о которых в этой моей истории не будет сказано ни слова. Времена менялись, мох затянул ступеньки крыльца и въездные ворота, въедаясь в древесину; заросли сорняком дорожки – никто больше не поддерживал их в чистоте и порядке. Поначалу я этого не замечал; а однажды – глядь! – вижу, как мелкие
