Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени
А Родригес задумался о цели своего путешествия, и вдвоем они заспешили дальше в поисках войн.
Долго шли они молча по безлюдной равнине. Лишь час спустя им навстречу попался караван из нескольких осликов. Каждое животное было навьючено грузом пробки, которую крестьяне везли из отдаленных лесов. Некоторые из погонщиков весело пели на ходу, и вся процессия, освещенная ярким солнцем, медленно двигалась по дороге.
– О сеньор! – заметил Мораньо, когда караван прошел мимо. – Как же не по нутру мне эта их томная медлительность!
– Почему, Мораньо? – удивился Родригес. – Ведь вовсе не Господь создал спешку.
– Сеньор мой, – ответил Мораньо, – я прекрасно знаю, кто создал спешку, да минует его царствия моя душа. И все же для нас с вами очень скверный знак, что эти люди движутся так медленно и неторопливо. Вам нужен замок, сеньор, а я… я тоже не хотел бы до конца моих дней скитаться по дорогам, убегая от Ла Гарды и не имея в жизни никакого угла, где можно было бы приткнуться и как следует выспаться. Мне хотелось бы, чтобы в подвале вашего огромного замка нашлась для меня хорошая охапка соломы.
– Да, да, ты непременно ее получишь, – уверил Мораньо его господин. – Но скажи, чем так расстроили тебя погонщики? – добавил Родригес, заметив, что Мораньо оглядывается через плечо вслед каравану и хмурится так, что, казалось, пред этим взглядом померкла безмятежная радость Весны.
– Воздух все еще полон песен, – мрачно сообщил Мораньо, – но звучат они так, словно души этих людей уже летят в преисподнюю, хрипло каркая на лету своими грешными голосами. И погонщики не торопятся, они мешкают и едва волочат ноги…
Да, Мораньо действительно не на шутку разозлился.
– Но, – возразил Родригес, – чем же так уязвила тебя их неторопливость?
– А войны? Где войны, сеньор?! – выпалил Мораньо, и его круглое лицо раскраснелось еще сильнее. – Если бы где-нибудь поблизости шла война, то ослы валялись бы убитыми, погонщики бежали бы бегом, отовсюду слышались бы крики и стенания, а вокруг царило бы смятение и творилось все что угодно, кроме того, что мы только что видели.
А погонщики шагали все так же неторопливо, с песней, медленно удаляясь. Мораньо был абсолютно прав, хотя я и не представляю себе, как он догадался!
Но вот ослы и люди почти исчезли из виду, однако этого было отнюдь недостаточно, чтобы их не настигал гнев Мораньо.
– Лентяи и мошенники! – ворчал раздосадованный Мораньо, и еще долго, пока то с одной, то с другой стороны доносились обрывки далекой песни, разносимой над равниной теплыми ветрами, спешащими по поручениям Хозяйки-Весны, он вполголоса проклинал погонщиков. И похоже, гнев Мораньо подогревали не столько действительные или мнимые грехи крестьян, сколько та уйма свободного времени, которая была в их распоряжении, чтобы нагрешить.
– Мир с тобой, Мораньо, – сказал наконец Родригес.
– Именно это больше всего меня и заботит, – откликнулся слуга.
– Что же?
– Да этот самый мир!
– Мораньо! – обратился к нему Родригес. – Когда я был молод, мне довелось изучать записанные в книгах дела людские, и я понял, как творится история. Теперь я знаю, что нет таких вещей, в которых люди находили бы удовольствие и от которых сами бы избавились; наше время, похоже, меняет все обычаи и традиции, но оно не изменило ничего в наших склонностях и пристрастиях; каждая глава каждой книги учила меня, что войн просто не может не быть.
– Времена изменились, сеньор, – печально сказан Мораньо. – Теперь совсем не то, что бывало прежде…
Но в словах Мораньо не было мудрости, ибо гнев затмил его разум. Над цветущей равниной все еще разносилась едва слышная песня погонщиков.
– Сеньор! – заявил Мораньо сурово. – Есть на свете люди, подобные этим неотесанным грешникам, которые находят удовольствие в мире. Может быть, мир и был ниспослан на Землю благодаря ихним мерзким пристрастиям.
– Наслаждаться миром, – заметил Родригес, – можно только по контрасту с войной. Если бы война исчезла, мир тотчас лишился бы радости. А ни в одной книге, которую я прочел, человек не расставался добровольно с тем, что приносит ему наслаждение.
Само слово «контраст» и его значение были именно такими, как их понимают склонные к размышлениям умы, – они были результатом образования. Мораньо думал изо всех сил, и все же слово «контраст» ничего ему не говорило. Это положило конец их беседе. К тому же песни погонщиков, какими бы невесомыми они ни были, оказались слишком тяжелой ношей для праздного весеннего ветра, который ленился разносить их слишком далеко. Не слыша песен, Мораньо перестал проклинать погонщиков.
Между тем далекие горы вздымались все выше, словно потягиваясь со сна и поднимая головы. Иногда казалось даже, будто они пристально всматриваются в расстилающуюся перед ними равнину. Далекие и сумрачные, словно сама Судьба, в свете раннего утра похожие на бледных духов, они выглядели особенно хмурыми, особенно зловещими и источенными заботами. Казалось, они готовы вмешаться в дела Земли и с угрозой поглядывают на ее обитателей. И все же путники шли вперед, а горы продолжали расти. Наконец наступил полдень, когда вся Испания засыпала.
Не вдруг, незаметно, но равнина вокруг изменилась, словно прохладные горные ветры засеяли ее новыми растениями; то тут, то там нашим путешественникам встречались заросли кустарников – привольно разросшихся, спутанных и таинственных, ибо великую Природу некому научить быть аккуратной.
Они выбрали для отдыха густую поросль таких кустарников, стоявших у дороги словно цыгане, ненадолго прервавшие свое волшебное странствие, чтобы разбить лагерь, и готовые с рассветом снова сняться с места и пойти дальше, оставив после себя лишь следы короткого отдыха и ни малейшего намека на свои дальнейшие судьбы; во всяком случае, именно такими – волшебными, вольными, непостоянными – представлялись нашим путникам эти заросли.
Здесь Мораньо улегся на краешке тени под одним кустом, а Родригес расположился в самой середине тени другого, благодаря чему каждый, кому случилось проходить мимо, сразу понял бы, кто из двух путешественников более опытен. Мораньо, по своему обыкновению, заснул почти сразу, а Родригес еще некоторое время бодрствовал, забавляясь новыми впечатлениями, которые он мысленно поворачивал то так, то этак. Наконец он тоже задремал, и птица, которую спугнуло явление людей, решила, что может без опаски вернуться в свою вотчину в кустах азалии.
Родригес заснул позже, а проснулся раньше, так как тень покинула его и он очутился на самом солнцепеке; что касается Мораньо, то он все еще наслаждался прохладой, только теперь тень накрывала его не краем, а серединой. Но полно, читатель… Я не стану описывать тебе крепкого сна
