Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени
– Этого тебе не следовало говорить, – сказал на это священник.
– Преподобный отец, – возразил Мораньо, – клянусь Небом, я уверен, что сказал лишь чистую правду! – Тут он глубоко вздохнул и добавил: – А теперь это перестало быть правдой.
Вздыхал ли он над тем, что потерял веру в существование столь высокородных родственников, или же грустил об утрате того особенного состояния духа, когда подобная уверенность приходит легко, как глоток воздуха, – этого по его вздоху понять было нельзя. Как ни расспрашивали его Родригес со священником, Мораньо ничего больше не прибавил; он же вернулся к своему господину, так о чем тут еще говорить? Он здесь, a Ла Гарда убралась восвояси.
А затем преподобный отец угостил их роскошным ужином, угостил, несмотря на позднее время, ибо не один час прошел незамеченным, пока он слушал рассказы о грехах, совершенных клинком Родригеса. Выставил он и вино, вино золотистое, особого сорта, уже давно – увы, мой читатель! – исчезнувшего. Впрочем, вина этого он не предложил Мораньо, боясь, как бы тот снова не стал тем, кого священник не хотел бы опять вызвать к жизни, – страшным и грозным идальго, братом короля Арагона. Лишь после ужина, когда звезды прошли бо`льшую часть своего небесного пути, он поднялся и предложил Родригесу лечь в постель; поглядев же на Мораньо, священник задумался, где положить его, однако прежде, чем он успел сказать, что в доме нет еще одной кровати, Мораньо встал и, отойдя в уголок, улегся там, свернувшись клубочком. Когда же гостеприимный священник приблизился к нему и спросил, не нужно ли чего-нибудь еще, Мораньо уже почти спал и лишь после того, как к нему обратились дважды, сумел пробормотать только: «Соломки, святой отец, соломки!»
Тогда этот добрый человек принес ему целую охапку душистой соломы, а сам пошел проводить Родригеса до его спальни, однако не успели они достичь ее, как Мораньо уже вернулся в Арагон и гордо расхаживал там в золотых туфлях (которые иногда казались ему крыльями) среди прочих младших принцев.
Перед тем как отправиться спать, Родригес – в качестве последней предосторожности – пристально взглянул на добродушное лицо своего хозяина и – не заперев дверей и оставив клинок вне пределов досягаемости – спокойно проспал до тех пор, пока звонкий щебет птиц среди ветвей падуба не сделал сон невозможным.
Третье утро странствий Родригеса пылало над Испанией, словно раскаленная медь; цветы, трава и небо искрились и сияли с равной силой. Когда молодой человек вышел из спальни и пожелал хозяину доброго утра, Мораньо уже давно был на ногах; он проснулся на рассвете, потому что чем скромнее и простодушнее живое существо, тем ближе оно к земле и солнцу. Те же силы, что разбудили птиц и заставили раскрыться цветы, расшевелили и грузное тело Мораньо, прервав его сон, как прервали они ночную песнь соловья. Путники быстро позавтракали, и Родригес поднялся, чтобы откланяться, боясь, что злоупотребляет гостеприимством священника. Немедленному его уходу, однако, воспрепятствовала знаменитая испанская вежливость, ибо последний тотчас объявил Родригесу, что в его распоряжении не только весь дом, но и маленькая дубовая рощица.
Если бы я изложил тебе, читатель, хотя бы половину того, что произнес преподобный отец, ты наверняка бы вскричал: «Да этот писака просто свихнулся! К чему мне вся эта цветистая чушь?!» Посему, читатель, я почту за благо промолчать и не повторять того, что говорил священник. Давайте же считать, что он просто сказал: «Все в порядке», а когда Родригес опустился на одно колено и сердечно его поблагодарил, священник ответил: «Не стоит благодарности!» – после чего Родригес и Мораньо ушли. И если при этом мы немного погрешим против Истины, то в этом виноват не я, а тот век, для которого написана эта повесть.
Снова дорога, снова пыль, снова пение птиц и блеск травы – вот что со всех сторон окружало наших путешественников, на сколько хватало глаз, и лишь далеко-далеко показались над горизонтом бледно-голубые вершины гор.
Оба все еще были одеты в одежду друг друга, однако не успели они как следует отойти от поселка, как Мораньо, знавший обычаи и повадки Ла Гарды, объяснил, что, арестовав двух путешественников на этой дороге, жандармы станут арестовывать по два человека и на всех других дорогах, дабы явить всем беспристрастность Закона, которую почему-то постоянно необходимо доказывать, и что поэтому на дороге, по которой они теперь идут, все путники еще довольно долго будут в безопасности.
Услышав эти слова, Родригес подумал, что в них заключена немалая доля здравого смысла, и действительно, Мораньо был прав, поскольку в то время в Испании существовали замечательные, хотя и принятые очень давно, законы, которые мало чем отличались от нашего безупречного законодательства. Потом хозяин со слугой снова обменялись одеждой, отдав друг другу все, что брали, и только изящные черные усики – увы! – так и не вернулись к своему законному владельцу; Родригесу казалось, что он лишился их навсегда, потому что новая поросль на верхней губе представлялась ему призрачной, существующей в далеком будущем, отдаленном от настоящего долгими-долгими днями, какие бывают только в юности.
Мораньо же, стоило только ему очутиться в той самой одежде, с которой он вот уже на протяжении многих лет не расставался ни днем ни ночью, буквально на глазах раздался во все стороны; и это никакая не метафора, потому что он действительно стал ощутимо полнее.
– Ах! – воскликнул Мораньо и глубоко вздохнул. – Прошлой ночью, когда я был в вашей роскошной одежде, мне снилось, что я занимаю очень высокий пост. Теперь же, сеньор, мне стало намного удобнее.
– Так подумай о том, что было бы для тебя лучше, – заметил на это Родригес. – Что бы ты предпочел, если бы получил возможность выбирать между высоким положением и спокойствием?
Уже в те времена подобный вопрос был довольно избитым, однако Родригес задал его с одной лишь целью – поглубже проникнуть в кладовые простодушной мудрости Мораньо; так рыболов бросает в реку простого червя в надежде вытащить крупную рыбу. Но на сей раз его ждало разочарование, ибо Мораньо не только не произвел никакого анализа ситуации, но даже не сообщил своего мнения на сей счет, сказав только:
– Сейчас мне удобно и спокойно, сеньор; как я могу судить о тех, кто покоя лишен?
И ничего больше он не прибавил. Казалось, что возвращение одежды, с которой Мораньо расстался на один день и одну ночь, умиротворило слугу до такой степени, что врата, ведущие в кладовые его ума, наглухо закрылись, – такое
