Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени
Неудивительно поэтому, что жандармы взирали на чернильницу с благоговейным трепетом, неудивительно, что они снова перекрестились, а Родригес обмакнул в чернила перо и стал писать.
Тогда наступила мертвая тишина, ибо челюсти у жандармов отвисли, а старый священник слегка улыбнулся, так как он уже понемногу начинал понимать, в чем тут дело, и, будучи другом простых людей, любил Ла Гарду не сильнее, чем предписывалось ему правилами и долгом.
Тогда вдруг заговорил один из жандармов, дерзостью пытаясь вернуть себе уверенность.
– Мораньо продал душу Сатане, – заявил он, – продал в обмен на помощь нечистого. Это Сатана научил его язык произносить латинские фразы и направил руку с пером!
Услышав это, жандармы обрадовались, ибо происходящему было найдено объяснение, которого минуту назад они отыскать не могли; как всех людей в подобных ситуациях, их нисколько не волновало, подходящее ли это объяснение, – так человек в пустыне, неожиданно обнаружив воду, не станет допытываться, хороша ли она.
Тогда священник произнес несколько слов и начертил в воздухе знак, против которого может устоять только сам Сатана, да и то с огромным трудом, в то время как все его чары и заклинания непременно теряют силу. И после этого Родригес снова начал писать.
Вот тут-то Ла Гарда замолчала. Наконец предводитель жандармов, заручившись свидетельством своих подчиненных, заявил, что он не выдвигал никаких обвинений против этого путника; более того, он утверждал, будто они сопроводили почтенного путешественника до поселка просто из уважения, так как дороги в настоящее время небезопасны, а закончил тем, что теперь они вынуждены откланяться, потому что их призывает долг. Засим жандармы отбыли, глядя прямо перед собой и сохраняя на лицах суровое и озабоченное выражение, и погоняли своих лошадей, словно люди, спешащие с важным поручением. А Родригес, поблагодарив их за то, что они охраняли его по дороге, вернулся в дом и, усевшись рядом со своим спасителем, поведал ему о гостеприимстве постоялого двора «Рыцарь и дракон».
Его рассказ не был подобен исповеди, а напоминал скорее повествование о счастливом событии, ибо молодой человек рассматривал быструю кончину лучшего друга жандармов, происшедшую в темной, населенной пауками комнате, как истинное благословение для Испании, как нельзя лучше соответствующее светлым весенним дням. И святой отец порадовался этому вместе с ним, как радуются мирные люди, слушая истории о кровавых делах, которые их не коснулись. Когда же Родригес закончил свой рассказ, священник весьма его упрекнул и, объяснив молодому человеку истинную тяжесть такого греха, как человекоубийство, сказал, что сейчас хоть и с трудом, но отпущение грехов еще может быть получено, тогда как в будущем – по такому же поводу – прощение вряд ли будет ему даровано. А Родригес внимал священнику с самым серьезным выражением лица, которое юность так хорошо умеет состроить, в то время как мысли ее уносятся далеко и танцуют легко и беззаботно в полях, полных грез о приключениях и о любви.
За окнами понемногу сгустилась тьма, и, когда принесли лампы, святой отец спросил Родригеса, в каких еще кровавых событиях принимал участие его клинок. Родригес же прекрасно знал славную историю своей шпаги, почерпнув ее из старинных песен и преданий, и, хотя священник угрожающе хмурился всякий раз, когда слышат о том, как блестящая сталь вонзалась меж ребер христиан; хотя кивал, как при благословении, когда слышал о победах над неверными – злейшими врагами Господа; хотя он даже ахнул и поджал губы, когда узнал о некоторых проказах этого клинка, совершенных ночью в благоуханных садах в часы, когда рыцари Христовы должны спать, а оружие – висеть в ножнах на стенах; хотя временами он цокал языком и слегка всплескивал руками – он все так же внимательно наклонялся к Родригесу и слушал его не перебивая, представляя себе описываемые события с такой завидной достоверностью, словно перед его сверкающими глазами воочию представали все скорбные картины насилия и греха.
Между тем настала настоящая ночь, и дело потихоньку двигалось к рассвету, но никто из них не замечал, сколько времени пролетело. Когда же Родригес заговорил о вечере в саду, о котором прекрасно рассказывала старинная песня; о теплых сумерках под вечерней звездой в начале лета и о клинке, который, по своему обыкновению, посетил этот сад; когда он заговорил об отце своего отца на языке поэтов, с легкостью пробираясь среди сладких ароматов огромных цветов и ориентируясь в темноте сада не хуже пролетавших над головой ночных мотыльков; когда он упомянул о чуть слышном вздохе и о близкой опасности, грозящей телу или душе, и когда святой отец уже готов был снова воздеть обе руки к небу… вот тогда-то и раздался громкий стук в запертую зеленую дверь.
Хроника третья
О том, как Родригес пришел в дом чудес
Это был толстяк Мораньо. Он без труда разыскал Родригеса, потому что, куда бы ни направлялась Ла Гарда, это становилось известно всем, а слухи о появлении жандармов еще долго-долго, словно запах лисицы, сохраняются в тех местах, где они побывали. О своем избавлении Мораньо сообщил не больше, чем пес, прибежавший домой после нескольких часов отсутствия, – пес, который вернулся назад к своему хозяину, лишь слегка запыхавшись. Возможно, его кто-то изловил, но он ухитрился сбежать: это дело вполне обычное и слишком естественное, чтобы пытаться рассказать о нем при помощи языка знаков, которым владеют собаки.
Метод Мораньо отчасти напоминал способ, при помощи которого отделался от своих конвоиров Родригес; но если последний заговорил на латыни, то Мораньо упирал в основном на речь простонародную, которая, ничем не сдерживаемая и изливающаяся свободным потоком, сначала крайне удивила жандармов своими крепкими выражениями, а затем просто привела их в восторг.
– И они так и не заподозрили, что ты – это ты? – спросил Родригес.
– Нет, господин, – ответил Мораньо. – Я сказал им, что я родной брат короля Арагонского.
– Брат короля Арагона?! – воскликнул Родригес, не сдержав удивления.
– Разумеется, господин, – кивнул Мораньо. – И они узнали меня.
– Узнали тебя?! – удивился священник.
– Именно так, – подтвердил Мораньо. – Они тут же заявили, что они сами короли Арагона, и
