Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени
– Нет никаких сомнений, – заявил один из них, – что ты и есть тот, чье имя мы только что назвали.
И Ла Гарда арестовала Мораньо.
Потом жандармы подъехали к Родригесу.
– Ты, – сказали они, – несомненно, и есть некий Мораньо, слуга из постоялого двора «Рыцарь и дракон», добрый хозяин которого, как нам известно, мертв.
– Сеньоры! – отвечал ем Родригес. – Я всего лишь бедный путешественник и никогда не был слугой ни на каком постоялом дворе.
Как я уже указывал, Ла Гарда готова была выслушивать все что угодно, за исключением запирательств; выслушав же два отрицания вины в столь краткий промежуток времени, жандармы рассвирепели до такой степени, что оказались в тот день не в состоянии придумать какую-нибудь другую версию, кроме той, что у них уже была.
Подобных людей, кстати, довольно много; они способны создать приемлемую теорию, обладающую некой логикой, но стоит отнять ее у них или разрушить на их же собственных глазах, и они не смогут тут же повернуть свои усталые мозги в другом направлении и построить другую теорию на месте той, что была низвергнута.
– Как Бог свят, – заявили жандармы, – ты и есть Мораньо! – и арестовали Родригеса.
Когда же всадники стали поворачивать на ту дорогу, по которой пришли, Родригес испугался, что у Ла Гарды может оказаться слишком много свидетелей, способных опознать в нем постояльца гостиницы «Рыцарь и дракон», поэтому он уверил жандармов, что в лежащей впереди деревне найдутся как люди, которые ответят на все вопросы, касающиеся его личности, так и владельцы погребов, где хранится игристое вино самого лучшего сорта, какое только можно сыскать в Испанском королевстве.
Возможно, именно упоминание о вине несколько усмирило гнев жандармов, вызванный отказом подозреваемых признать свою вину, а может быть, ими двигало простое любопытство. Как бы там ни было, пятеро стражников и Родригес двинулись по дороге, которая уводила их еще дальше от зловещего постоялого двора, где молодой человек заночевал прошлой ночью. Двое жандармов и Мораньо остались пока на месте, все еще не в силах решить, какой же путь им избрать, однако оба искоса поглядывали в ту сторону, где, как им только что сказали, можно было отведать прекрасного игристого вина; так и получилось, что Родригес предоставил Мораньо действовать на собственное усмотрение в полной уверенности, что тот сумеет проявить смекалку, в которой молодой человек больше не сомневался.
Вот только сам он не знал ни названия деревни, куда они теперь направлялись, ни имен местных жителей.
Однако у него был план. Шагая рядом с одной из лошадей, он принялся расспрашивать всадников.
– А что, умеет ли Мораньо писать? – спросил Родригес, и жандарм рассмеялся.
– А умеет ли он говорить по-латыни? – снова спросил молодой человек, и все пятеро его конвоиров перекрестились.
И после нескольких минут неспешной езды (и быстрой ходьбы для Родригеса, которому позволили держаться за кожаное стремя) вдалеке над пригорком показались коньки бурых крыш селения.
– Это твоя деревня? – осведомился один из стражей.
– Конечно, – ответил Родригес.
– А как она называется? – спросил другой.
– У нее много названий, – сказал молодой человек.
И тут третий жандарм, узнав форму крыш, воскликнул:
– Это же поселок Святого Иуды-не-Искариота!
– Да, так обычно зовут его посторонние, – кивнул Родригес.
Когда же дорога, совсем по-испански плавно и лениво свернув чуть влево, обогнула пригорок, деревня предстала взгляду уже целиком. Я не знаю, какими словами описать тебе это селение, мой читатель, потому что слова, которые сказали бы тебе о нем, как-то не принято произносить в приличном обществе. «Древний», «старинный», «старомодный» – вот те эпитеты, которые, пожалуй, можно было бы употребить, говоря о нем. Между тем в этом селении не было никакой особенной старины, какой не могли бы похвастать другие деревни; как и многие другие, оно было рождено ходом времени, а вынянчило его лоно равнин и долин Испании. Не было селение и старше соседей, хотя, как и они, обладало собственным характером и походило только на себя самого; в целом мире не было второго такого, хотя отличалось оно от прочих не больше, чем брат от брата. Для тех же, кто жил здесь, это селение было особенным, не похожим на весь остальной мир.
Большинство высоких беленых домов с зелеными дверями столпилось вокруг базарной площади, где вышагивали голуби, витали разнообразные запахи и лежали лучи клонившегося к закату солнца; когда же Родригес со своими конвоирами приблизился, из-за угла дома в дальнем конце площади раздались пронзительные призывы торговца.
Теперь, наверное, время уже разрушило это селение. Столетия пронеслись над ним; некоторые – грозные, как буря, некоторые – спокойные и ленивые, но было их столько, что дома, которые предстали взору молодого человека, уже, несомненно, превратились в руины. Насколько мне известно, поселок с тем же названием и сейчас может стоять где-то на равнинах Испании, но тот Святой Иуда-не-Искариот, где побывал Родригес, исчез навсегда, как ушедшая юность.
Несколько на отшибе Родригес заметил домик священника под аккуратной черепичной крышей, скрытый небольшой рощицей густых деревьев. На него-то он и указал, и Ла Гарда послушно направилась туда.
И снова Родригес спросил у конвоиров:
– Знает ли Мораньо латынь?
– Бог с тобой, – ответили ему жандармы.
Спешившись, они отворили вызолоченную с обеих сторон калитку в невысокой стене, сложенной из округлых булыжников, прошли по узкой дорожке между густыми зарослями падуба и оказались перед зеленой дверью дома. Они потянули за ручку, соединенную с колокольчиком, рукоятка которого была исполнена в виде резного медного символа, имеющего отношение к церковным таинствам. Звон колокольчика разнесся по всему дому, высокий и мелодичный. Когда же священник открыл, Родригес сразу обратился к нему на латыни. А священник ему ответил.
Сначала жандармы даже не поняли, что произошло на их глазах, а священник поманил их внутрь, потому что Родригес спросил, найдутся ли у него чернила.
И вот они вошли в комнату, где на столе стояла серебряная чернильница и лежало серое гусиное перо. Не представляй эту чернильницу, мой читатель, такой, какие продаются в наши дни, – их серебряные стенки не толще листка бумаги, а узор непременно выполнен каким-то
