Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени
– Господин! – сказал Мораньо, разглядывая сапфир, который помещался на его мизинце близ первого сустава – единственный камень среди целого ряда пустых оправ. – Вы, несомненно, очень богатый человек.
– Да, – откликнулся Родригес и похлопал рукой по ножнам, в которых свисал с перевязи кастильский клинок.
Заметив, что Мораньо с недоумением рассматривает россыпь мелких зеленых изумрудов, украшавших голубой бархат ножен, он пояснил, что шпага и есть его главное и самое большое богатство.
– На войне, – сказал юноша, – можно завоевать все что угодно, а для клинка нет ничего недоступного. Правда, в заведении Святого Иосифа меня учили, что всем, чем владеет человек, управляют записи на пергаменте и традиции, однако именно хороший клинок кладет начало богатству и позволяет человеку им завладеть. Так сказал отец, прежде чем оставить мне эту шпагу, которая в прежние времена уже завоевывала прекрасные замки со множеством башен.
– А что стало с теми, кто обитал в тех замках до того, как к ним пришла шпага? – поинтересовался Мораньо.
– Они умерли и в печали отправились прямо в ад, – пояснил Родригес. – Так поется в старинных балладах.
После этого некоторое время оба шли молча. Между тем Мораньо – обладатель низкого лба, этого вместилища ума, и обширного чрева, что могло навести постороннего на мысль об ограниченности его умственных способностей, – отнюдь не был лишен способности думать. Как бы медлительны ни были его мысли, он, несомненно, о чем-то размышлял. Неожиданно морщины на невысоком лбу Мораньо разгладились, он весело поглядел на Родригеса, и они пошли по дороге рядом друг с дружкой.
– Господин! – сказал вдруг Мораньо. – Когда на войне вы станете выбирать себе замок, пусть он будет прежде всего таким, чтобы его легко было оборонять, потому что, как гласят старинные песни, захватить любой замок проще простого – так же просто, как в горячке боя легко с ходу взять приступом неприятельские траншеи. Однако, когда войны заканчиваются, наступает пора томительного бездействия и праздности, – время, когда от нечего делать мы начинаем рисковать своей душой, пусть и не переходя черты, за которой ее уже не смогут спасти наши добрые святые отцы.
– Отнюдь нет, Мораньо, – возразил Родригес. – Ни один человек, как учили меня в школе Святого Иосифа, не должен подвергать опасности свою душу.
– Так-то оно так, господин, – отвечал Мораньо, – но ведь человек на войне подвергает опасности тело и все же надеется уцелеть благодаря сноровке и умению обращаться со шпагой; точно так же человек мужественный, с возвышенной душой и благородным сердцем может подвергнуть свою душу риску и все же надеяться привести ее в конце концов к спасению…
– Не совсем так, – заметил на это Родригес и замолчал, погрузившись в размышления о том, что преподавали ему по этому поводу в заведении Святого Иосифа, однако так и не смог вспомнить ничего конкретного.
Так они шли в молчании; Родригес раздумывал о духовном, а Мораньо, хоть и не сразу, обратился к мыслям более земного плана.
Некоторое время спустя Родригес снова обрел способность замечать яркие цветы вдоль дороги и без труда – что свойственно юным – вышел из своей глубокой задумчивости; поглядев по сторонам, Родригес увидел, как волшебство весны заставляет играть удивительными красками всю красоту Испании, и тогда он поднял голову, и сердце его возрадовалось вместе с анемонами – так умеют радоваться сердца людей только в молодом возрасте. Мораньо же продолжал думать о своем.
Прошло довольно много времени, прежде чем прихотливые мысли Родригеса оторвались от цветов, ибо среди этих ранних, нежных ростков весны его юношеским фантазиям было свободно и легко, словно среди самых близких родственников; именно поэтому мысли его пренебрегали пыльной дорогой и бедным толстым Мораньо. Но как только разум Родригеса расстался с красотой цветов, наш молодой человек взглянул на Мораньо и сразу же понял, что его слуга целиком погружен в какую-то заботу; он, однако, продолжал хранить молчание, давая время мысли Мораньо созреть и оформиться, потому что суждения его простого ума уже начинали нравиться Родригесу.
Так, в молчании, они шли еще час, когда Мораньо наконец заговорил. Случилось это ровно в полдень.
– Господин, – сказал он, – в этот час жандармы обычно приходили в «Рыцарь и дракон», чтобы пообедать за счет хозяина.
– Славный обычай, – отозвался Родригес.
– Но, господин, – продолжил Мораньо, – если жандармы не застанут моего прежнего хозяина в его обычном здравии, тогда они сами разыщут в кладовке, чем им пообедать, а затем улягутся спать. Но после этого, господин, после этого – если они обнаружат, что с хозяином случилось что-то недоброе, – они начнут розыски и станут задавать множество вопросов обо всех путешественниках; слишком много вопросов, господин, чтобы мы могли чувствовать себя спокойно.
– Но мы уже отдалились от гостиницы «Рыцарь и дракон» на добрых несколько миль, – возразил Родригес.
– Нет, господин, когда жандармы пообедают, поспят и зададут все свои вопросы, они двинутся за нами на лошадях, – отвечал ему Мораньо.
– Мы могли бы спрятаться, – предложил тогда Родригес и огляделся по сторонам, но увидел лишь равнину под голубыми небесами – поросшую цветами, но плоскую и пустую, лишенную каких бы то ни было укромных мест, где человек мог бы скрыться от преследующих его всадников. Тогда он признался себе, что у него нет никакого подходящего плана.
– Нам ничего не остается, господин, кроме как переодеться, – предложил Мораньо.
И снова Родригес оглядел равнину, но не увидел на ней ни домов, ни людей; при упоминании о переодевании он подумал даже, не преувеличил ли он способности своего слуги рассуждать здраво, но тут Мораньо посвятил его в подробности своего плана, который, согласно даже самым старым летописям, никогда не применялся прежде, в каком бы затруднительном положении ни оказывались беглецы, и который, согласно моим скромным познаниям в области поэзии и прозы, никогда и никем не использовался впоследствии.
А план этот был изобретательным, как сам Мораньо, и немудреным, как его простой ум. Одежда, в поисках которой Родригес тщетно оглядывал цветущие равнины, оказалась совсем рядом, стоило только протянуть руку. Правда, против Ла Гарды никакое переодевание помочь не могло, так как жандармы были слишком подозрительными и мастерски умели
