Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени
Родригес еще сомневался, но медленный разум Мораньо был уверен в результатах своего часового труда. Молодой господин должен был переодеться в одежду слуги. Когда Ла Гарда обнаружит, что перед ней совсем не тот человек, на которого станет похож Родригес после переодевания, – обнаружит при помощи науки, постижению которой жандармы посвятили свои жизни, – то все их подозрения тут же улягутся и на этом дело закончится. Мораньо же собирался переодеться Родригесом.
Идея эта была совершенно оригинальной, и, будь Родригес вдвое старше своих лет, он немедленно отверг бы ее, ибо возраст руководствуется прежде всего своим прошлым опытом, а опыт может оказаться весьма опасным советчиком, особенно если тебя преследуют. И все же молодой человек отнесся критически к этой новой идее, потому что предложение, походя высказанное его упитанным слугой, удивило его так же сильно, как если бы Мораньо вдруг спел балладу собственного сочинения (а он частенько принимался распевать веселые и озорные испанские песни, отнюдь не исчезнувшие за последние несколько столетий, как, собственно, и некоторые песни иного происхождения и характера).
И Родригес спросил, не обнаружит ли Ла Гарда, что он является самим собой, так же быстро, как обнаружит она, что он – не Мораньо.
– Этого, – заявил Мораньо, – от Ла Гарды ожидать не приходится. Стоит жандармам только заподозрить, что вы, господин, и есть тот самый Мораньо, – и они будут держаться за свои подозрения до последнего – до тех самых пор, пока не будут вынуждены от них отказаться. А тогда они отбросят свои подозрения прочь, как бы в сильнейшем отвращении, и немедля отправятся восвояси, ибо никогда не станут жандармы терпеть подле себя человека, который был свидетелем их ошибки.
– Но у них вскоре может появиться другое подозрение, – сказал Родригес.
– Не совсем так, господин, – ответил Мораньо, – потому что люди, столь же подозрительные, как и Ла Гарда, переходят от одного подозрения к другому довольно медленно. Подозрения для них как расхожий мотивчик, от которого никак не отделаешься.
– В этом случае, – заметил Родригес, – мне придется приложить немало усилий, чтобы доказать им, что я – это не ты, и рассеять их подозрения.
– Это будет нелегко, господин, – согласился Мораньо, – но мы сделаем это, потому что на нашей стороне будет правда.
– А как мы замаскируемся? – спросил Родригес.
– Видите ли, господин, – объяснил Мораньо, – когда вы пришли в наш город, никто вас не знал – все заметили только, во что вы были одеты. Что касается меня, то мое жирное тело известно в поселке гораздо лучше, чем моя одежда, однако и меня Ла Гарда знает недостаточно хорошо, ведь я, как человек честный, всякий раз прятался, когда жандармы приходили в гостиницу.
– Ты правильно поступал, – одобрил Родригес.
– Разумеется, – согласился Мораньо, – потому что, попадись я им на глаза, меня – в силу определенных причин – могли бы забрать в тюрьму, а тюрьма не место для честного человека.
– Давай же переодеваться, – предложил Родригес.
– Господин! – ответил ему на это Мораньо. – Мозги, бесспорно, поважней желудка, к тому же сейчас нам, как никогда, нужно, чтобы они работали; давайте же начнем с того, что усмирим негодование наших животов и заставим их молчать.
И с этими словами он вытащил из-под одежды свернутую мешковину, в которой оказались кусок копченой грудинки и немного сала, а затем снял с плеча огромную сковороду. Надо сказать, что Родригес с самого утра не вспоминал про пищу, однако при виде грудинки мысли о еде захлестнули его, как паводок плотину. Когда же они наконец собрали дров для костра – ибо равнина была совершенно голой, – когда Мораньо разжег огонь и когда в воздухе ощутимо запахло жареной грудинкой, его чувство голода усилилось еще больше.
– Давайте поедим, пока едят и они, господин, – предложил Мораньо. – Пока же они будут спать, мы уточним наш план, а переоденемся, пока они будут в пути.
Так они и поступили: пообедав, они накопали земли и нарвали травы, чтобы набить ими одежду Мораньо, которая без этого висела бы на Родригесе слишком свободно, потом набрали герани и использовали ее краску, чтобы сделать более темным загар на лице Родригеса, а Мораньо добыл из стеблей другой травы сок и смазал им свои обветренные красные щеки, чтобы сделаться бледнее. Наконец, они поменялись одеждой, причем Мораньо пришлось попыхтеть; после этого им осталось только сбрить тонкие, изящные усики Родригеса и приклеить их на верхнюю губу Мораньо соком растения, которое тот без труда нашел. Расставаясь с усами, Родригес вздохнул. Он уже не раз представлял себе восхищенные взгляды, брошенные на эти усы из-под длинных ресниц, – взгляды, сверкающие с резных балконов лунной ночью; разглядывая же усы на их новом месте, он осознал, что теперь все, о чем он мечтал, почти пошло прахом.
Как только усы были приклеены, Мораньо поднял голову и посмотрел вокруг с гордым видом, однако, заметив, вернее, почувствовав скорбь своего господина, вызванную утратой этого украшения, тут же поспешно опустил голову, всем своим видом показывая, что не чувствует ничего, кроме неловкости и стыда, за то, что заставил Родригеса страдать, или же за то, что эта изящная поросль, служившая юноше украшением, выглядит так нелепо и неуместно на его круглом лице.
После этого они пошли по дороге дальше, причем Родригес тащил на себе огромную сковородку и котелок, и держались не рядом, но и не слишком далеко друг от друга, чтобы дать Ла Гарде возможность захватить обоих сразу и предъявить им вдвойне неверное обвинение, способное окончательно спутать жандармам все карты. Мораньо же вышагивал с древним славным клинком на боку и нес за спиной вечно молодую мандолину.
Не успели они уйти далеко, как случилось то, о чем предупреждал Мораньо: в очередной раз обернувшись назад и вглядевшись в то место, где дорога касалась линии горизонта, они ясно увидели на фоне неба, которое еще недавно было безмятежным и пустым, семерых всадников в характерных полукруглых шлемах, отчаянно пришпоривавших своих лошадей.
Когда же семеро заметили двоих, они не пожалели коней и сперва подскакали к Мораньо.
– Ты, – сказали они, – и есть Родригес Тринидад Фернандес Консепсьон Энрике Мария, сеньор Долин Аргенто Арес.
– Нет, господа, – ответил им Мораньо.
Однако для жандармов его запирательства ничего не значили. Напротив, они лишь еще больше воспламенили их подозрительность, как не могла бы воспламенить ее никакая другая улика. Немало
