Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени
Совсем рядом горел огонь, но скалы оставались темными и холодными – такими же, как проносящийся над ними ночной ветер; тот, кто зажег этот огонь, явно пренебрегал скалами и валунами – единственными своими соседями.
Когда же все окна осветились, одно из них, высоко на башне, загорелось зеленым светом. Все эти огни, зажигающиеся словно в толще горы, как будто беседовали с Родригесом, но ничего ему не говорили. Даже Мораньо весьма удивился, хотя это бывало с ним не часто.
И они пошли вверх по тропинке, которая становилась все круче и круче.
– Нравится тебе, как все это выглядит? – один раз спросил Родригес.
– Да, сеньор, – откликнулся Мораньо. – Ведь там должна быть солома.
– Значит, тебе ничего не кажется странным? – снова спросил молодой человек.
– Господин, – отозвался Мораньо, – на всех способны угодить лишь святые.
И действительно, все страхи, которые вызывал у Мораньо этот дом, исчезали по мере приближения к нему, ибо наступало время отбросить опасения и встретиться лицом к лицу с реальностью, – такова была философия Мораньо. И он обратился мыслями к земным деяниям одного святого, который, повстречавшись с Сатаной, обошелся с владыкой преисподней крайне неучтиво, то есть не так, как подобает служителю церкви.
Тем временем стало совсем темно, и чем ближе подходили путешественники, тем ярче становились желтые огни в окнах; в их свете они даже рассмотрели большие неясные тени, переходившие из комнаты в комнату. Подъем понемногу стал чуть ли не отвесным, а тропинка и вовсе пропала; никакой, даже самой малоприметной, стежки не вело теперь к дому, который стоял на самом краю обрыва, словно обычная скала. Чтобы добраться до него, путникам пришлось карабкаться по осыпающимся камням, а желтые окна вспыхивали и подмигивали им.
В облике дома не было ничего привлекательного или гостеприимного, однако наши путешественники так устали, что им просто необходимо было найти какое-то место для ночлега, тем более что со всех сторон их окружали острые скалы, черные, как ночь, и твердые, как материя, из которой на краю первозданного Хаоса родился Космос. Взбираясь по ним, Родригес и Мораньо производили довольно много шума, который уносился вверх по склону горы, однако в ответ не слышалось ни звука, и только тени за окнами двигались быстрее, стремительно пересекая некую комнату, исчезая в соседних помещениях и так же поспешно возвращаясь обратно. Иногда тени замирали на месте, словно вглядываясь в темноту снаружи, но стоило путникам остановиться и посмотреть на них повнимательнее, и тени тут же исчезали, исчезали без следа, оставляя комнаты пустыми. Тогда путники снова принимались карабкаться по скалам, по которым, наверное, еще никогда не ступала человеческая нога – такими острыми и отвесными, беспорядочно нагроможденными одна на другую они были; точь-в-точь как на последней свалке, куда сброшены бесформенные, ни на что не годные камни.
Эти черные скалы и Мораньо были так плохо приспособлены друг к другу, словно создавались по разным планам, – хотя камни, конечно, никто никогда не создавал, а были они просто обломками Хаоса. Как бы там ни было, слуга Родригеса карабкался через их острые гребни с великим трудом, то и дело принимаясь громко стонать. Молодой человек постоянно слышал позади себя его кряхтенье, а по стонам безошибочно определял, когда Мораньо преодолевал очередную остроконечную скалу.
Чем выше они поднимались, тем более дикими, первозданными, огромными, изощренно-острыми и неудобно-угловатыми становились скалы, а в темноте их попадалось великое множество. Через них с трудом перебирался и юный Родригес, Мораньо же и вовсе несколько раз срывался и начинал все сначала, однако в конце концов, отдуваясь и тяжело дыша, оба оказались возле одинокого дома на обрыве.
В первой стене, которой коснулись их руки, двери не оказалось, поэтому путники двинулись вдоль нее и дошли до угла. За углом им открылась передняя стена, где и была парадная дверь, открывавшаяся чуть ли не в самую бездну, так что летучим мышам, висевшим вниз головой над дубовой притолокой и вспугнутым их приближением, достаточно было только отцепиться от своих насестов и слегка отлететь в сторону, чтобы очутиться в полной безопасности, в бархатной тьме между двумя столь одинокими утесами, что их, казалось, не соединяло даже Эхо. В этой темноте они бесшумно парили и занимались делами, которых нам никогда не постичь, а наши путешественники тем временем шли по узкой каменной дорожке-уступу, разделяющей гибель и спасение, и стучали в толстую дубовую дверь.
Их стук разнесся по дому неожиданно громкими и медленными ударами, словно они стучались не в дверь, а в самое чрево горы. Но никто им не открыл. Тогда Родригес разглядел в темноте рукоятку большого дверного колокольчика, выполненную в виде фигуры дракона, сбегающего вниз по стене. Тотчас же он потянул за нее, и в ответ ему откуда-то из-под фундамента дома раздался пронзительный крик боли.
Тут удивился даже Мораньо. Звук был таким, словно в невыносимой муке вопил о пощаде огромный призрак. Не сразу осмелился Родригес во второй раз прикоснуться к ручке.
Неужто это мог быть дверной колокол? Ладонью Родригес нащупал железного дракона и цепь, ведущую куда-то вверх. Нет, конечно, это не мог быть колокол! Колокол так и не прозвучал, ибо он потянул недостаточно сильно, а страшный крик был просто совпадением. Видно, это ночная тьма на узком карнизе так подействовала ему на нервы.
И Родригес потянул за рукоятку еще раз, более твердо и решительно. Ответный вопль был еще более жутким.
Отскакивая от ручки колокола, он больше не сомневался, что цепь, за которую он потянул, причиняет кому-то неимоверные боль и страдания.
Пронзительный вопль неведомого существа разбудил в доме чьи-то неторопливые шаги, которые теперь (судя по звуку – каменными коридорами) приближались к путешественникам с внутренней стороны двери. Раздался лязг падающих цепей, и дверь перед путешественниками отворил некто, чей возраст был столь велик, что ни один человек не мог бы надеяться далее приблизиться к нему. У человека, встретившего путников, были маленькие, тонкие, вытянутые вперед, точно у лесного зверька, губы.
– Сеньоры, – сказал старик, – добро пожаловать в обитель Профессора!
Но путешественники молча стояли и дивились его возрасту, пока Мораньо не выложил без обиняков то, о чем подумали оба:
– Ну и стар же ты, дедушка!
– Ах, сеньоры! – вздохнул старик. – Профессор не позволяет мне быть молодым. Я здесь уже на протяжении многих и многих лет, но он так и не разрешил мне помолодеть. Я служил ему
