Тень служанки - Лорд Дансени

– Здесь пролилась невинная кровь, – объяснила она.

Юноша не стал даже спрашивать, что за история за этим стоит; дом был полон всяких чудес. Вместо того он спросил о том, что его занимало.

– А кто подает на стол?

– Бесенята, – отвечала старуха.

– Бесенята? – удивился Рамон-Алонсо.

– Бесенята, которых он ловит в лесу, – промолвила старуха, поднимая глаза от скребка и щетки.

– И как же он их ловит?

– Мне почем знать? – отозвалась старуха. – Небось, с помощью своих заклинаний. Он говорит, в лесу от бесенят никакого толку нет, вот он их и ловит.

– Неужто в лесу и впрямь водятся бесенята? – удивился Рамон-Алонсо.

– Да их там видимо-невидимо, – отвечала она.

Юноша перевел разговор на тему куда более важную:

– Маг обучает меня одному таинству.

– Но какова цена? – тут же вскинулась старуха. – Какова цена?

– Всего-то навсего половина моего зрения, – успокоил он.

– Увы ясным твоим глазам! – вздохнула она.

– По мне, так это сущий пустяк, – возразил юноша. – Ученье ведь достается не даром!

Но старуха лишь печально посмотрела ему в глаза.

– Когда я постигну это таинство, я смогу сам изучить и другие, – жизнерадостно объявил юноша. – Ну, ты знаешь, на полке у него стоят подписанные склянки с разной пылью, а я тогда смогу прочесть, что это за пыль и зачем она.

Рамон-Алонсо уже собирался было рассказать старухе о многих таинствах, которые ему считай что открылись. Но, едва он заговорил о склянках с пылью, служанка его перебила:

– Про ту комнату мне ничего не ведомо. Он наложил на притолоку заклятье, чтобы я не смогла войти внутрь.

– Но зачем? – удивился юноша, ведь затянутый паутиной кабинет явно нуждался в уборке!

– Так у него же моя тень, она хранится в ларце в той самой комнате.

– Твоя тень! – повторил он; в голосе старухи прозвучало такое неподдельное горе, что юноше сделалось не по себе.

– О да, – подтвердила старуха. – И твоя тоже там окажется, рано или поздно.

– Еще чего, – фыркнул Рамон-Алонсо.

– И свет твоих глаз, – удрученно докончила она.

Но Рамона-Алонсо, который уже изучил алфавит до половины, больше занимали новые чудесные открытия, нежели цена, которую придется за них заплатить; и отмахнулся он от сетований служанки – ведь ему не терпелось опять заняться вещами по-настоящему важными. А она вздохнула и снова принялась оттирать запятнанный кровью камень.

Когда же Рамон возвратился в кабинет, порога которого вовеки не переступала ни одна уборщица, чародей уже ждал его перед книгой, проливающей свет на секреты чтения. И снова юноша корпел над таинством и к вечеру знал алфавит как свои пять пальцев – тот самый алфавит, который еще вчера состоял для него из двадцати шести неразрешимых загадок[5] и служил преградой для нетерпеливых мыслей, а теперь стал для них все равно что открытый путь, уводящий невесть куда. И показалось юноше, когда он наконец познал букву «Z», что вот оно, наипервейшее и главное из таинств, ведь оно дарует возможность ныне живущим услышать мысли мертвых и позволяет ныне живущим в свой черед поговорить с не рожденными еще поколениями. Однако ж он проницательно предугадал: если бы маги делились своей властью направо и налево, миру бы не поздоровилось. Ввечеру природные сумерки, сливаясь с полумраком кабинета, сокрыли все таинства и попрятались секреты чтения; и вместе с этими секретами удалились прочь красоты и триумфы былых времен и затаились в укромных уголках, отведенных для них во тьме веков.

Тогда поклонился Магистр Магии и, широко взмахнув рукою, одновременно распахнул дверь и указал Рамону-Алонсо на выход, и выпустил гостя, и последовал за ним, и запер дверь тем же магическим способом. И снова оказались они в комнате, где ждал накрытый стол, и снова Рамон-Алонсо уселся за него в одиночестве. Вероятно, Магистр Магии не допускал и мысли о том, чтобы предаться такому обыденному занятию, как еда, на глазах у кого бы то ни было – и уж во всяком случае не Рамона-Алонсо! Юноша между тем выразил полное удовлетворение чудесами, ему уже явленными.

– Я лишь отдаю должное потомку твоего деда, – кивнул маг. – И однако ж все искусство чтения, вместе взятое, – ничто в сравнении с охотой на кабана; так некогда уверял меня сей великий философ.

И удалился чародей, оставив гостя наедине с его планами. Но пока Рамон-Алонсо вовсю строил планы получения золота, в мысли его то и дело вторгался совсем другой план, упорно вытесняя первоначальную цель, – план фантастический, сентиментальный, самоотверженный, юношеский план – ни больше ни меньше как отыскать ларец чародея, и открыть его, и достать из него тень служанки, и возвратить ее старой женщине, чтобы тень эта снова затанцевала у ее ног и заскользила по лютикам. Однако ж замысел этот был слишком расплывчат и туманен, чтобы называться планом: ларца-то Рамон-Алонсо еще не видел.

И поднялся юноша от стола, и вышел за дверь, собираясь кликнуть служанку, но, уже стоя в дверях, вспомнил, что не знает ее имени. Так что он отправился к запятнанному кровью камню: служанки там не было, зато стояло ее ведро. Рамон-Алонсо ненадолго задумался, а потом с грохотом пнул ведро: люди ведь всегда страшатся за свою собственность, а у старухи, кроме этого ведра, пожалуй, ничего за душой и не было. Расчет его оправдался: поломойка тут же бегом прибежала на шум.

– Мое ведро! – всплеснула она руками.

– Как мне отыскать твою тень, чтобы вернуть ее тебе? – спросил Рамон-Алонсо.

– Моя тень! – простонала старуха. – Она в ларце.

Слово «ларец» она произнесла так, как будто ларцы вообще не открываются и все, что в ларец положили, останется там навсегда.

– А где же ключ? – осведомился юноша.

– Ключ? – переспросила служанка, явно озадаченная таким вопросом. – Так нет от него никакого ключа.

Сказала она – как отрезала, и Рамон-Алонсо понял: тут он ничего больше не добьется – остается только дожидаться, пока в темноте зловещего дома не подвернется удобный случай. А пока хорошо бы узнать имя старухи. И спросил он служанку, как ее звать.

– Щавель, – ответила она.

– Щавель? – удивился Рамон-Алонсо. – Неужто тебя так назвали крестные? Видать, недолюбливали они твоих родителей!

– Мои крестные, скажешь тоже! – воскликнула служанка. – Бедные невинные души, не так они меня назвали! О нет, крестные мои дали мне имя юное и прекрасное, одно из первых имен Весны. Да только с тех пор много воды утекло; теперь я – Щавель.

– Кто же прозвал тебя Щавель? – спросил Рамон-Алонсо.

– Он, – прошептала старуха.

– Но ведь тебя зовут иначе!

– Он тут хозяин.

– А как твое настоящее имя? – настаивал юноша.

– То было юное имя для