Как выжить в книжном клубе - Виктория Дауд

— Нет, мадам, — пробормотал дворецкий, — есть еще экономка, миссис…

— Жуткая старая кошелка, о которой я тебе рассказывала, дорогая Пандора.

— …миссис Ангел, — заключил он, подавая рыбу.

— А вы? Мы не можем называть вас просто дворецким, это как-то слишком безлично.

Мирабель скривила губы. Видимо, хотела улыбнуться.

— Ангел, — холодно произнес он.

Улыбка Мирабель растаяла.

— В смысле…

— Да, мадам. Миссис Ангел — моя супруга.

Наступила гробовая тишина.

— Не понимаю, зачем нам три человека обслуги, — недовольно бросила мама.

— Два, — отозвался Ангел.

— Что — два?

— Два человека, мадам.

— Нет-нет, почему два? — удивилась мама.

— Вы не понимаете, зачем вам два человека, а не три?

Ангел продолжал выкладывать на тарелки куски дохлой рыбы, такие скользкие, что того и гляди уплывут.

— Я заплатила за троих.

— Мне ничего такого не известно, мадам, однако я уверен, что вам полностью компенсируют разницу. Как вы сами изволили заметить, мадам, двоих человек вполне достаточно, чтобы позаботиться о ваших нуждах.

Мамино лицо приняло ошеломленное и злобное выражение.

— Ну это в любом случае дороговато, независимо от количества Ангелов, — проворчала она.

Мама всегда отличалась прижимистостью и постоянно пилила папу за то, что его работа не позволяет в полной мере удовлетворить ее потребности. Он же считал профессию учителя своим призванием, и это выводило маму из себя.

Как сейчас помню ее шуточки. «Если бы ты умер, я стала бы гораздо богаче». Они понимали друг друга с полуслова, а чужой человек мог принять ее сухой юмор за чистую монету. К счастью, их слышала только я — стоя под дверью.

В данном случае мама оказалась права. Страховка, сбережения и инвестиции, предусмотрительно сделанные папой, превзошли все мамины ожидания, особенно учитывая его зарплату. Папа наконец-то обеспечил ей достойный доход, на что, по ее мнению, был способен с самого начала. Она никогда в нем не сомневалась. Теперь мама могла осуществить свою мечту — отправить меня в школу святого Катберта. Мне совсем не хотелось уезжать из дома сразу после папиной смерти, но она считала, что должна быть сильной ради наск иногда поступают матери, и меня это восхищает. В то время, очевидно, я выражала свои эмоции немного по-другому, но психотерапевт объяснил мне, что такое отношение непродуктивно. Я учусь находить новые пути к маминому сердцу. Это долгий и сложный процесс. Чтобы удержать равновесие, нужно быть осторожной. В противном случае все может сорваться, и тогда не видать мне покоя. Несмотря на наши разногласия, я не хочу войны.

Ужин прошел в теплой атмосфере легкого алкогольного флера и взаимных оскорблений: идеальное сочетание для книжного клуба. Читать решили «Незнакомцев в поезде» Патриции Хайсмит, потому что Бриджет перепутала ее с «Девушкой в поезде» и заказала для всех не то. Никто и глазом не моргнул, только сама Бриджет, объясняя свою ошибку, искренне расстроилась.

Бриджет кашлянула, и это не сулило ничего хорошего, поскольку означало, что она готовится сделать одно из своих заявлений.

— Не поговорить ли нам о книге? В конце концов, мы ради этого здесь собрались.

— Ради книги?

— Шарлотта, не забывай: молчание — золото, — напомнила сестре мама.

— Я всего лишь сказала, Шарлотта, что мы ведь книжный клуб, и разве мы не должны…

— Не сейчас, Бриджет, спасибо.

При всех своих многочисленных недостатках Мирабель умела остановить Бриджет, как никто другой.

Что касается книги, обсуждение еще ни разу не продвинулось дальше обложки. Как и в большинстве подобных сообществ, первое правило клуба гласило: не говорить о книге. Тягостное молчание за ужином, разбавленное язвительными комментариями и недобрыми насмешками, напомнило мне домашнюю обстановку. Мама всегда так себя ведет с семьей и друзьями. Мне повезло, что я до сих пор у нее в фаворе, невзирая на столь близкое родство.

— Ради всего святого, Урсула, сядь прямо.

— Не занудствуй.

— Прошу прощения, юная леди?

— Жаль, говорю, что музыки нет.

Я всегда восхищалась папиным умением разряжать обстановку на семейных праздниках. В трудные моменты он просто вставал, подходил к инструменту и начинал музицировать. Хотя маме никогда не нравилось, как он играет. Я до сих пор помню, как она высмеивала его исполнение «Лунного света». Мы все улыбались сквозь слезы при этом воспоминании на похоронах.

Обеденный стол орехового дерева отражал наши вытянутые лица. В отблесках столового серебра, фарфора и хрусталя светились темные надежды. Вино переливалось в острых гранях бокалов фиолетовым лакричным светом. Наши губы постепенно окрашивались в багряно-черный, и в воздухе зрело привычное ощущение беды. Вроде бы ничего необычного, поскольку подобное настроение пронизывало каждую встречу книжного клуба, и все же предупреждающие знаки были налицо. Я никогда не теряю бдительности в окружении родных и друзей. Любая мелочь может оказаться критически важной, в некоторых случаях даже спасти от смерти.

Пронзительно взвизгнул дверной звонок. Старый Ангел — не такой уж старый, сейчас говорят «средних лет», просто «старый Ангел» звучит интереснее — церемонно прошествовал к двери. Думаю, он выглядел старше своих лет благодаря скользящей походке, сутулости и смертельной бледности.

Объявление дворецкого о прибытии «мисс Каудейл» было встречено ядовитой смесью досады и ненависти. Мама пришла в восторг, а тетя Шарлотта и Мирабель скривились, словно им предложили часовой сеанс колонотерапии, или «драгоценного времени для себя», как предпочитает называть эту процедуру мама. Бриджет продолжала кормить собаку, тихонько приговаривая: «Кусочек Мистеру Трезвону, кусочек мамочке».

— Вот и Гадость пожаловала, — непринужденно заметила я.

Мама бросила на меня свой знаменитый материнский взгляд.

— Я уже просила тебя молчать, спасибо.

— В смысле, не говорить гадостей о Гадости?

Гадостью я окрестила мамину подругу Джой Каудейл, поскольку ее имя, означающее «радость», ей категорически не подходило. Лицо Джой напоминало смятый бумажный пакет, а в голове царила полная пустота. С самого раннего детства я помню, как она паразитировала на нас в Рождество, в дни рождения и в обычные дни. Она всегда цеплялась к маме со своим псевдоальтернативным образом жизни и стильным лукавым двуличием. «Жизнь — бесконечное странствие сквозь ландшафты судьбы, будь готова пройти по разным тропам».

Ее высказывания, совершенно не имеющие смысла, могли бы показаться безобидными, если бы не полное отсутствие энтузиазма и любви к жизни; точнее, к чужой жизни. Она стремилась жить так, как ей хочется, чего бы это ни стоило. Потребности или цели окружающих ее не трогали. Если свет прожекторов отклонялся, она поворачивала его на себя, и ее тень падала на наш путь.

Вот почему я прозвала ее Гадостью. Услышав обидное прозвище, она всякий раз смотрела на меня с такой же острой ненавистью, как в первый, и это действительно приносило в мир немного