Как выжить в книжном клубе - Виктория Дауд

Внезапно меня обдало холодом, словно распахнулось окно. Я почувствовала сырое дуновение на щеке. Сдавило грудь, холодный воздух застрял между ребрами. Я повернулась к окну, где застыл серый мир, неподвижный, словно могильный камень. С неба падали тусклые солнечные лучи. Опускались сумерки, которые вскоре сменит полная темнота. День подходил к концу.

Я смотрела на мрачные ряды пыльных корешков. Хотя я осталась одна, в воздухе ощущался легкий трепет, и меня не покидало ощущение незримого чужого присутствия, будто за мной кто-то наблюдает. Знакомое чувство: ты здесь нежеланный гость, уходи.

Когда я нашла остальных, Мирабель все еще изображала гида. Она показала нам сад, видневшийся за высокими французскими окнами, пренебрежительно обозвав его задним двором. Бескультурщина! Как можно не видеть, что это настоящий сад? Такие мелочи отличают невоспитанных людей от тех, кто достоин приглашения. Единственное, чего достойна Мирабель, так это удара тяжелым тупым предметом по голове.

Пока мы бесцельно бродили по комнатам, Мирабель несла всякую чепуху, не обращая внимания на хрупкую красоту вокруг. Каждое помещение жило воспоминаниями, намеками на прошлое, стены будто шептали таинственные послания.

Монотонное воркование лесного голубя убаюкивало, создавая уютную, спокойную атмосферу. В дряхлом, обшарпанном особняке до сих пор теплилась жизнь. Вдали еще звучали далекие отголоски былой радости — стук крикетной биты, смех и музыка. А теперь его наполняли горечь и обида. Наверное, мы принесли их с собой.

Дом изобиловал спальнями, коридорами, лестницами, запертыми дверями и проходами, которые, казалось, вели в одно и то же место. Ничего не стоило здесь заблудиться и уже никогда не найти обратную дорогу. Из темных углов выглядывали пятнистые черные зеркала, жадные до новых лиц. Сколько людей, заглянувших в прозрачную глубину на мимолетное мгновенье и оставивших там свою крохотную частичку, запомнила их серебристая поверхность?

В который раз проверив мобильный, я окончательно убедилась в отсутствии сигнала, не говоря уже о Wi-Fi, и вдруг поняла, что с начала нашей экскурсии не видела ни одного телефона. В спальнях стояли комоды, трюмо и прикроватные тумбочки, в прихожей — приставные столики и этажерки. И нигде ни одного телефонного аппарата. Мы словно шагнули из золотого века назад в темные времена, не в уединение, а в принудительную изоляцию.

— Твоя комната, Урсула.

Мирабель неодобрительно оглядела меня с ног до головы, будто сожалея, что мне не досталась спальня похуже. Комнату можно было назвать красивой в старом смысле этого слова. Порядок и чистота, никаких ненужных вещей, которым часто находят место в свободной спальне. Идеальная капсула времени с добротной мебелью темного дерева и выцветшими растительными орнаментами. Комната полностью оправдывала мои ожидания, по крайней мере с виду.

Здесь тоже не было никаких личных вещей или фотографий — совсем как у нас дома. Правда, мама не любит создавать уют для гостей. «Не надо, чтобы они чувствовали себя слишком желанными, — часто повторяет она. — Иначе их палкой не выгонишь. Вспомни Дорин Делламер!» Эта женщина работала у нее в магазине. Она очаровала меня удивительными рассказами о детстве, проведенном среди герцогинь и лордов. Все девочки любят воображать себя принцессами, которые принадлежат к утерянной ветви королевской семьи и лишь по недоразумению оказались среди простых людей.

«Мы тебя не удочерили, — любила повторять мама. — Наоборот, хотели отдать, да не вышло».

Она нервно смеялась, и я начинала сомневаться, что это шутка.

Мама уволила Дорин, как многих других своих помощниц, и когда та больше не могла оплачивать съемное жилье, папа поселил ее в свободную комнату в нашем доме, бывшую мамину гардеробную. Мама жутко разозлилась, и это чувство быстро переросло в настоящую ненависть. Первое, что она сделала после папиной смерти, — выгнала Дорин. Горе иногда заставляет людей вести себя непредсказуемо, отгораживаться от остальных.

— Теперь ты, Пандора. — Мирабель вымученно улыбнулась, как будто у нее болели зубы, чего я ей искренне желала. — Я решила, что ты не захочешь жить по соседству с Урсулой, правда?

Она часто говорила обо мне как о сломанном унитазе.

— Как скажешь, — сказала мама.

В уголках губ Мирабель мелькнула еще одна слабая улыбка. Не дождавшись моей реакции, они скрылись в коридоре, без малейшего смущения обсуждая мои недостатки.

— Когда она уже начнет нормально одеваться? Разве они не перерастают образ умирающего хиппи после окончания университета? — спросила Мирабель. — И при этом одержима убийствами. Голова всегда в какой-нибудь ужасной книжке про преступления.

— Ну все дети проходят через темную фазу. Она скоро вырастет, — пожала плечами мама. — Когда деньги закончатся.

Их голоса затихли в глубине длинного темного коридора. Амбровые Башни изобиловали проходами, вестибюлями и комнатами, куда можно свернуть и спрятаться в любой момент. Тогда я еще не знала, насколько удобным это окажется и для убийцы, и для меня.

Папа тоже частенько сбегал и прятался, чтобы покурить. Мы все это знали: от него разило табаком и приторной мятой. Но это было по-своему очаровательно: теплый, манящий запах хорошо прожитой беспечной жизни, в которой он не причинял вреда никому, кроме себя. Конечно, курение его убивало. Пусть косвенно, и все же смерть есть смерть. Тем не менее одному человеку он причинил боль — фактически убил себя. Того, кого любила я и кто любил меня.

Папа якобы бросил курить в тысяча девятьсот девяносто четвертом году, но глубокий мятный аромат пропитывал его одежду, дыхание, волосы еще как минимум лет десять. От этого запаха невозможно избавиться. Явственный запах несчастья, смерти, горя держится так долго, что забываешь, как пахла жизнь без него.

Папа испытал все средства: пластыри, электронные сигареты, даже гипноз. Пробовал акупунктуру, ходил по врачам и шарлатанам. Увы, старые добрые аналоговые сигареты держали его в плену, приближая к смерти. Он всегда возвращался к ним, как к грустной сказке или потерянной любви, которую обнимаешь, прощаясь навсегда. «Ну еще одна, последняя».

Я устраивалась в объятиях кожаного кресла, отреставрированного мамой, и наблюдала за папиными экспериментами. Булькающие пробирки и колбы всех цветов радуги рисовали перед моим детским взором волшебные картины, напоминающие мир Вилли Вонка. Отцы некоторых сверстников занимались у себя в сараях домашним пивоварением, а мой был учителем химии, и причудливые ароматы странных жидкостей и зелий обрушиваются на меня химической волной воспоминаний, унося в папин сарай.

Он просил не говорить маме — излишняя предосторожность, поскольку я никогда ничего ей не рассказывала. До сих пор помню, как тепло и уютно было сидеть там с папой: он сжимает