Как выжить в книжном клубе - Виктория Дауд

Оставшаяся часть ужина прошла отвратительно.

* * *

Когда я поднималась к себе в спальню, весь мир будто погрузился в летаргический сон. На особняк опустилась ночь, измученная тьма устало ползла по коридорам. Этот дом не терпел суеты. Здесь не спешили искать обувь, одевать детей, не звали громко на ужин, вообще не повышали голос. Выцветшие складки бархата и шелка, источенные временем, дышали неоспоримой элегантностью. Но красота медленно разрушалась, подобно хрупкой прелести свадебного платья, пролежавшего бесчисленное количество лет меж тонких слоев папиросной бумаги.

Мамин свадебный наряд я видела лишь однажды, на манекене в витрине благотворительного магазина, вместе с папиным любимым костюмом, вскоре после смерти папы. Я словно увидела смешные безголовые версии своих родителей.

В моей спальне стоял аристократический холод. Морозный воздух, чуть тронутый плесенью, рассказывал о десятилетиях жизни привилегированных обитателей, которые бережно хранили свое родовое гнездо, изо всех сил пытаясь обеспечить ему достойный упадок. В обстановке чувствовалась аскеза. Хлипкий матрас, тяжелые от сырости ящики комода с бумажными подстилками, неистребимый запах нафталина. В коврах, еще цеплявшихся за былое величие, отчетливо виднелись нахоженные тропинки. Тишина придавала комнате ощущение покоя и защищенности.

День медленно догорал, через весь дом протянулась длинная темная полоса. Не было слышно ни привычных лондонских звуков — далеких машин, самолетов, полицейских сирен, — ни горьких интернатских слез. Ни стука, ни вскрика. Поместье замерло в кромешной тьме, словно ребенок, который боится пошевелиться, чтобы не выдать себя чудовищу под кроватью.

Это было самое страшное в папиной смерти: никто больше не приходил по ночам охранять мой сон от чудовищ. Я лежала, окаменев от страха, не в силах пошевелиться или заговорить, а знакомые призраки кружили над кроватью. Они получили свободу бродить, где вздумается, их больше никто не прогонял. Мой защитник ушел, я осталась наедине со своими страхами. Мама говорила, что необходимость бороться с трудностями самостоятельно закаляет характер. Может, она и права, но какой характер получится в итоге — большой вопрос.

Во всепоглощающей тишине я вдруг услышала непонятные звуки. Музыка. Мысли заметались в поисках объяснения. Странная, волнующая мелодия постепенно приближалась. Я посмотрела на часы: полночь.

Она началась несмело, исподволь. Призрак смутно знакомой мелодии закружил по комнате. Я осторожно села и почувствовала внезапное дуновение прохлады. Задумчивые ноты сплетались в музыку, накатывающую нежными волнами. Я включила свет. Что за тень мелькнула в углу? Или показалось? Нас чаще всего пугает то, чего толком не разглядеть. А музыка просачивалась в комнату, теперь, при включенном свете, более явственная и притягательная. Я узнала фортепиано и меланхоличную мелодию «Лунного света».

Я вскочила с кровати и бросилась к двери, не думая о тапочках и халате, которые забыла упаковать. Как только я открыла дверь, музыка хлынула мощной волной, прекрасная в своем несовершенстве. Именно так всегда играл папа. Я выскочила из комнаты и бросилась бежать, боясь, что все закончится раньше, чем я доберусь до цели. Сквозь узкое окошко на лестничной площадке в промежутке между облаками виднелась луна, тусклая, как слепой глаз во тьме. Ее синий газовый свет заливал лестницу и струился в холл. Там никого не было, а музыка все звучала. Я бросилась вниз. Нигде никого. Дом пронизывало ледяное одиночество. Музыка не умолкала. Я приостановилась, взявшись за ручку двери в гостиную. Меня затошнило от страха. Донесся сладковатый привкус табачного дыма. Я зажмурилась и толкнула дверь. Музыка прекратилась. Я увидела в темноте, что крышка рояля закрыта, а комната пуста.

Правило номер четыре

Всегда наблюдай за другими гостями. Внимательно слушай, кто что говорит, и следи за всеми передвижениями.

Впечатления для впечатлительных

Я стою в саду, передо мной на земле лежит папа. Между нами стелются серые клубы дыма, и я не могу его как следует разглядеть. Подлетает ворон с блестящими глазами и бесшумно приземляется рядом с папой, лицо которого искажено страданием. Птица сидит и смотрит. А потом начинает деловито Б‘̠папины добрые глаза.

Я набираю воздуха, чтобы закричать, и вдруг слышу знакомый голос:

— Не позволяй им, Урсула. Я ее не вижу. Не вижу. Не вижу…

Вот так я проснулась ранним утром от собственного крика. Первые несколько секунд между сном и явью я не могла дышать, воздух застрял в горле, как будто туда засунули мокрую тряпку. Густая темнота сбивала с толку, я не помнила, где нахожусь. Кровать тряслась, и я не сразу сообразила, что ей передается моя дрожь. Лицо заливал холодный пот. Он смешивался со слезами и щипал глаза, но в такие моменты глаза закрывать нельзя, иначе вновь окажешься в саду. Раз или два я закрывала — и видела папино тело, а рядом лежало черное перо, которое всегда бесшумно улетало, прежде чем я до него добиралась.

Я ждала, как маленькая, не зашевелится ли что-то в темноте, потом потянулась к лампе и нащупала выключатель. Ослепила кислотная вспышка, в ушах застучала кровь, дрожащие ладони вспотели. Я достала из тумбочки папину библию и открыла. Внутри, в вырезанном отверстии, скрывался его секрет, доставшийся мне по наследству: фляжка с бренди. «Дух господень», — смеялся он и, подмигнув, отпивал из фляги. Наверное, папа выбрал для хранения бренди священную книгу, зная, что маме не придет в голову туда заглянуть. Я дрожащими руками поднесла флягу ко рту и стала пить ядовитое зелье, обжигая внутренности и душу. Потом долго сидела, прижав библию к себе. Слезы лились без передышки, пока усталость и спиртное не взяли верх.

Я то погружалась в сон, то выныривала из него, и каждый раз, стоило мне уснуть, возвращался знакомый ночной кошмар. Он не покидал меня остаток ночи, присаживался на корточки на животе, тянул длинные паучьи пальцы к лицу, вторгался в сновидения.

Я старалась не засыпать, чтобы избежать пытки, однако тогда мой мучитель начинал отравлять бодрствование. Однажды я продержалась три ночи подряд. Но сон все равно меня настигал, и ревущее чудовище возвращалось.

Немного придя в себя, я спустилась в гостиную, надеясь переждать там завтрак. Меня все еще накрывали ядовитые пары застоявшегося бренди, голова раскалывалась после бессонной ночи, а руки дрожали от слабости. Я не могла оторвать взгляд от нетронутого слоя пыли на крышке рояля.

Спустились мама с Мирабель, увлеченные обсуждением тети Шарлотты, дома, еды и всего остального, что они так ненавидели.

— Быстро завтракать, Урсула, — велела мама, проходя мимо двери в гостиную, остановилась и добавила с укором, нахмурив лоб: — Тебе нужно есть.

Она всегда знала, где я нахожусь и что делаю,