Буканьерки - Эдит Уортон
– Привет, дочка! Какие новости?
Полковник поприветствовал Нэн звонким поцелуем и, обняв её одной рукой, внимательно оглядел её лицо.
– Я рада, что ты приехал, папа, – сказала она и тут же немного отстранилась, опасаясь, как бы её не выдал запах сигаретного дыма.
– Твоя мама, полагаю, отдыхает после обеда? – весело продолжил полковник. – Ну, пойдём со мной. Слушай, Чарли, – сказал он, обращаясь к портье, – отправь всё это в мой номер, ладно? Там есть кое-что интересное для этой юной леди.
Портье подал знак чернокожему носильщику, и, сопровождаемый своими чемоданами, полковник поднялся по лестнице вместе с Нэн.
– О, папа! Как здорово, что ты приехал! Я хотела спросить…
Но полковник уже углубился в недра одного из чемоданов, разбрасывая по кровати вещи из своего броского, но несколько помятого гардероба.
– Сейчас, сейчас, подожди-ка, – пыхтел он, прервавшись, чтобы вытереть широкий белый лоб платком из тонкого батиста. Он вытащил два свёртка и поманил Нэн.
– Вот несколько модных штучек для тебя и Джинни; девушка в лавке уверяла, что это сейчас носят все красавицы Ньюпорта. А это твоей маме, когда проснётся.
Он снял папиросную обёртку с маленького футлярчика из красной марокканской кожи и нажал на пружину крышки. Перед ослеплёнными таким великолепием глазами Нэн лежала бриллиантовая брошь в виде веточки шиповника. Она восхищённо ахнула.
– Ну как тебе такой шик? – засмеялся её отец.
– О, папа…
Она замолчала и посмотрела на него с лёгким опасением.
– Ну что? – повторил полковник.
В смехе его чувствовалась какая-то пустота, будто гул бушующей волны; Нэн знала этот звук.
– Это подарок для мамы? – с сомнением спросила она.
– Ну а для кого, по-твоему? Неужели для тебя? – пошутил он, но голос его звучал уже не так уверенно. Нэн снова принялась вертеть носком одной ноги вокруг другой.
– Это ведь ужасно дорого, не так ли?
– Ну ты, критиканка-непоседа! Что с того, если дорого?
– В прошлый раз, когда ты привез маме драгоценность, после этого всю ночь была ругань – из-за карт, кажется, или чего-то ещё, – рассудительно заметила Нэн.
Полковник расхохотался и ущипнул её за подбородок.
– Ну, ну! Боишься данайцев, да? Как там это? «Timeo Danaos»[7]…
– Каких данайцев?
Отец иронично изогнул свои красивые брови. Нэн знала, что он гордится этими скудными отголосками студенческой эрудиции, и жалела, что не смогла понять намёк.
– Вам что, в школе даже латыни не преподавали? Что ж, похоже, твоя мать права, тебе и правда нужна гувернантка.
Нэн побледнела и забыла о данайцах.
– О, папа, именно об этом я и хотела с тобой поговорить…
– О чём?
– О гувернантке. Я буду её ненавидеть, понимаешь? Она заставит меня зубрить даты, как приходилось мисс Эглингтон. И мама наговорит ей про нас всякой чепухи и будет твердить, что нам нельзя делать то, нельзя говорить это… Я уверена, она даже не разрешит мне дружить с Кончитой Клоссон, потому что мама говорит, что миссис Клоссон разведена.
Полковник резко поднял взгляд.
– А что, твоя мать так считает? Значит, она невзлюбила Клоссонов? Полагаю, это в её духе.
Он взял марокканский футляр и критически осмотрел брошь.
– Да, это отличная вещь, «Black, Starr & Frost»[8]. И не скрою, ты права: влетело мне это в копеечку. Но я должен уговорить твою маму быть повежливее с миссис Клоссон, понимаешь? – Он забавно сморщил лицо по своей привычке и обнял дочь за плечи. – Деловой вопрос, видишь ли, строго между нами. Мне нужен Клоссон, без него никак. И он совсем извёлся из-за того, как все женщины холодно относятся к его жене… Знаешь что, Нэн? Давай-ка заключим с тобой союз, оборонительный и наступательный? Ты поможешь мне уговорить твою мать, чтобы она была любезна с миссис Клоссон, и убедишь остальных вести себя так же, и добьёшься, чтобы вам разрешили дружить с девочкой; а уж я улажу всё с гувернанткой, чтобы тебе не приходилось зубрить слишком много дат.
Нэн издала радостный возглас. Тучи уже рассеивались.
– О, папа, какой ты замечательный! Я знала, что всё наладится, как только ты приедешь! Я сделаю всё, что смогу, с мамой – а ты скажешь гувернантке, что мне можно гулять с Кончитой сколько угодно?
Она бросилась в утешительные объятия полковника.
III
Если бы миссис Сент-Джордж заглянула в отдалённое прошлое, она вспомнила бы времена, когда и сама полностью разделяла веру Нэн в способность полковника всё уладить; когда обратиться к нему со своими проблемами казалось естественным, а его привычка посмеиваться над ними внушала иллюзию, что всё решаемо. Но те времена миновали. Она давно осознала, что полковник был виной большинства её проблем, а не решал их. Тем не менее она восхищалась им, как и прежде, – ей казалось, он стал даже красивее, чем во времена Гражданской войны, когда он впервые предстал перед её восторженным взором на балу в Уайт-Салфер-Спрингс в форме капитана ополчения. А теперь, когда он стал влиятельной фигурой на Уолл-стрит, где жизнь казалась всё более лихорадочной с каждым днём, вполне естественно, что ему требовался небольшой отдых, хотя её огорчало, что это всегда означало покер, виски, а иногда, она боялась, и третий элемент, воспетый в песне. Несмотря на то, миссис Сент-Джордж была тревожной женщиной средних лет со взрослыми дочерьми, ей стоило немалых усилий с этим смириться теперь, как и в тот день, когда она обнаружила в кармане мужа письмо, которое ей не предназначалось. Но ничего нельзя было поделать ни с этим, ни с виски и покером, ни с посещениями заведений, где дичь и шампанское подавали круглосуточно и джентльмены, выигравшие в рулетку или на скачках, ужинали в сомнительной компании. Это давно стало частью сознания миссис Сент-Джордж, но всё же, когда полковник присоединялся к своей семье в Лонг-Бранче или Саратоге, её немного утешало то, что другие тревожные жёны средних лет в длинном обеденном зале гостиницы завидовали ей: у неё ведь такой великолепный муж! И немудрено, с презрительной
