Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
Офицер полоснул шеренгу холодным взглядом.
— Ваш командир взвода Градов.
— Очень приятно, — вежливо проговорил высокий блондин. — Давайте знакомиться. Вас как зовут?
— Лейтенант Градов.
— Имя, надеюсь, вам при крещении дали?
— Отставить разговоры!
По шеренге прокатился смешок. Вот оно! Градов поправил ремень. Ничего. Эту разношерстную шатию он живо приведет к общему знаменателю. Здесь им не «гражданка», усмешечки сотрут.
— Зачитываю список первого отделения, Бурочкин!
От неожиданности Витя не отозвался. Градов недовольно повысил голос:
— Бурочкин!!
Смуглый парень с бедовыми кошачьими глазами задорно крикнул:
— Нету таких. Имеются Чурочкин и Шкурочкин.
Парни загоготали. Градов энергично расправил под ремнем несуществующие складки кителя.
— Который кричал — два шага вперед. Фамилия!
— Василий Солёнов. Представитель славного рабочего класса. Потомственный столичный таксист.
— В строю не разговаривают, представитель. Встать в строй!
— Приказ начальника — закон для подчиненного. — Солёнов щелкнул каблуками и, нарочно топая, вернулся обратно. Градов потемнел.
Бурочкин несмело поднял руку.
— Извините, пожалуйста. Вы меня вызывали, а я…
— А вы спите… На левый фланг. — Офицер пометил список.
И вызвал Бычкова. Круглолицый веснушчатый паренек выполнил приказание безукоризненно. Градов повеселел.
— В школе по военной подготовке пятерка?
— У меня по всем предметам пятерки.
— Дельно. Медаль?
— Золотая.
— Гном, — пробормотал кто-то. — Скотобой! Нужна ему армия! В любой институт рыбкой скользнет.
— Горбач!
— Движусь…
Градов по голосу определил того, кто возмущался медалистом. Хвощ! Старый знакомый. Высоченный, сутуловатый. Голубой, в блестках, пиджак до колен, залатанные джинсы исписаны химическим карандашом. На туфлях медные пряжки-бубенчики.
Призывники сдержанно загудели. Градов невозмутимо пометил список. Горбач вернулся в строй.
— На два года влип в эту кашу!
— Выбирайте выражения, молодой человек! Добрый совет, — холодно произнес юноша с приятным открытым лицом, Коркин. Держался он скромно, с достоинством, на вопросы отвечал кратко, негромко. Градову Коркин понравился.
Вызвав Солёнова, Тимашука и — последним — Юрского, красивого высокого блондина, Градов спрятал листок в сумку.
— Отделение сформировано. Представляю командира. Поступаете в распоряжение сержанта Прищемихина.
— Многообещающая фамилия, — заметил Юрский.
— Отделение, рав-няйсь! Смирно! Напра-во! Ша-гом марш!
* * *
— Па-адъ-ем! — гаркнули над ухом. — Кончай ночевать!
Бурочкин едва разлепил сонные глаза. Всю ночь ворочался на жесткой койке, стриженая голова сползла в подушки. Мешал свет. Мама плотно зашторивала окна, а здесь… Ночью Бурочкин попросил погасить лампу. Дневальный удивился: желторотик чего захотел! Не знает инструкции.
— Не положено.
— А читать на дежурстве положено?! — рявкнул тоже бодрствующий Солёнов, перебудив полказармы. Посыпались проклятия, досталось и дневальному…
Бурочкин одевался, позевывая. Утро выдалось ветреное, моросил дождь, а на зарядку, как ни странно, вывели во двор. Воспаление легких обеспечено. В лучшем случае — грипп. Вздрагивая от холодных мелких брызг, Бурочкин дошагал до спортплощадки, вздохнул: сейчас начнется! Все станут свидетелями его позора. Но сержант обрушился на Горбача, вышедшего в теплой куртке:
— Почему одеты не по форме?
— Холодно сегодня.
— Снимите куртку. Положите возле турника.
— Дождик капает! — Горбач округлил глаза. — Простужусь.
— Снять куртку!
— А штаны не надо? Не сниму!..
— Пререкания! Опять?
— Ну и что? Я правду отстаиваю. И тогда был прав и сейчас.
Горбач намекал на вчерашнюю историю. Он единственный из отделения не захотел расстаться с прошлым, боролся за него отчаянно и свирепо. Оставил в тумбочке костюм, плащ. Едва уговорили его сдать одежду на склад. Облачаясь в выданное обмундирование, Горбач не стеснялся в выражениях. Но настоящее сражение разыгралось у парикмахера.
Горбач пришел в армию с великолепной поповской гривой — пышной, кучерявой, ярко-медной. Издали смахивал на неопрятную девицу, из копны нечесаных волос остро торчал хрящеватый птичий носик. И на такую красоту — наглое покушение! Доводы, уговоры не действовали — Горбач осатанел.
— Произвол! Самый настоящий. У нас демократическое государство, справедливое, народное. А надо мной насилие учиняют. Не имеет никакого полного права. Я министру обороны напишу! В ЦК пожалуюсь. Безобразие! Я не овца, чтобы меня стричь…
— Баран ты, Горбач! — вспыхнул Юрский. — Разве в армии ходят с такими патлами? И как не противно?! Жарко, наверно, с такой волосней.
— Не твое дело! Чего встреваешь в разговор? Бабушке своей советуй!
Пришел Доценко. Послушал, склонив крупную голову. Взял Горбача за подбородок, подвел к окну.
— Вон тот домик бачишь? Знаешь, що це таке? Ни? Так я тебе растолкую — то карцер. Зараз покличу караул — и на трое суток…
Горбач захлопал ресницами. Доценко под локоток подвел его к креслу. Горбач не сопротивлялся.
Сидел с каменным лицом. Когда последний локон бесформенным комком упал на пол, Юрский прокомментировал:
— Рухнул вшивый домик.
Горбач откинул покрывало:
— Ты не очень, не очень… Чего порешь? Я, может, у классных мастеров обрабатывался.
— Я и говорю, — продолжал спокойно Юрский. — В знаменитом парижском салоне.
— Умник! Никакого не Парижа, у лучшего мастера города Мытищи!
Кругом смеялись. Горбач злился. Доценко сказал:
— Гарный хлопец! Все девчата его.
Горбач притих, достал карманное зеркальце. Хмыкнул:
— Милая мордашка. «Великолепную семерку» смотрели? Главный герой там тоже бритый.
— Юл Бриннер, — подсказал Юрский. — Ты на него похож.
— Точно! Мне все говорили. — Горбач съежился под неожиданно суровым взглядом старшины. Брови у Доценко мохнатые, строгие…
— Хватит! Шагом марш куда приказано.
— За что? Я больше никогда…
— Ступай! Сдашь гражданскую одежду и живой ногой обратно.
* * *
Бурочкина армия угнетала. Здесь он резче ощущал собственную неполноценность, был весь на виду, словно осветил его внезапно ночью яркий луч прожектора. Среди мускулистых, рослых сверстников Бурочкин казался подростком, — естественно, и стал левофланговым: мелкота. С удивлением и завистью наблюдал он, как быстро осваиваются товарищи, даже Горбач, постоянно разжигаемый неукротимым духом противоречия.
Природная застенчивость и «кабинетное» воспитание сделали Витю незаметным. Он даже хотел быть таким, — меньше промахов, просчетов, ошибок станет достоянием взвода. Так сложилось и в школе, но раньше у него был собственный мирок, отдельная комната, книги, телевизор, здесь он мог быть самим собой. Однако когда появлялся «на людях», облачался в невидимую защитную оболочку, позволявшую выдерживать удары судьбы. Теперь его лишили надежного убежища, где в любой момент он мог укрыться, лишили привычного мирка, и острое чувство надвигающихся неминуемых неприятностей его не покидало.
Невыспавшийся, разбитый пришел Бурочкин в столовую. Неторопливо управляясь с обильным завтраком, заметил, что остальные заканчивают. Отстать нельзя! Бурочкин отодвинул тарелку. Хлебнул густой чай из алюминиевой кружки, жестоко обжег губы, Солёнов блаженно погладил тугой живот.
— Аккуратней, землячок. Лопать быстро не умеешь — значит, и работаешь с холодком. Побывал бы разок на уборочной — научился бы правильной жизни.
Бурочкин подобного тона не терпел. Учитель нашелся! Рассуждает безапелляционно, потрясающий апломб…
— Что вы называете «правильной жизнью»?
Солёнов шумно втягивал сладкий чай, чмокал.
Допив, вытер полные губы.
— Люблю
