Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
— Урна справа, любезный…
Эти ребята попали во взвод лейтенанта Градова.
* * *
Бурочкин рос слабым, хворым.
Чтобы не отстать, корпел над учебниками, переходил из класса в класс с приличными оценками. По всем предметам, кроме одного.
Физкультуру школьники любили. Кто откажется побегать, постучать в волейбол, покидать тяжелые мячи в баскетбольную сетку? Бурочкин же молил судьбу, чтобы урок не состоялся. Как ни странно, того же втайне жаждал физрук, для которого занятия с 10-м «Б» были сущим наказанием.
Преподаватель, серьезный, требовательный аспирант, мастер спорта, не мог понять, почему нормальный юноша уклоняется от занятий, увиливает, выдумывает всякие мифические хвори, чуждается спорта, сурово и последовательно разоблачал Бурочкина в несостоятельных попытках получить освобождение, отвертеться. Постепенно преподаватель все более и более утверждался в мнении, что если случится чудо и Бурочкин перейдет в другую школу, сие событие станет для физрука настоящим праздником. Розовая мечта успокаивала, но когда в спортивном зале класс выстраивался в шеренгу, преподаватель снова впадал в ставшее привычным состояние тихой ярости.
И было отчего свирепеть! Школьники, глядя на судорожные потуги Вити, пытавшегося выполнить упражнение, помирали со смеху. Не выдерживал и сам строгий педагог:
— Ну что с ним делать?! Все идут — он стоит, все бегут — он сидит, все играют — он лежит…
— Все прыгают, а у него резинка лопается, — добавляли остряки, и класс гоготал.
Бурочкин старался, сопел, но ничего у него не получалось. Он постоянно набивал синяки, едва не вывернул руку на кольцах, но так и не научился подтягиваться. Уязвленный насмешками, Витя решил, чего бы это ему ни стоило, овладеть брусьями. Назло всем.
Началась удивительная эпопея. Вечерами, когда школа пустовала, Бурочкин пробирался в спортивный зал, выпросив у сердобольной нянечки ключ; часами бродил вокруг зловредного гимнастического снаряда, стремясь проникнуть в его подлую сущность, взбирался на брусья, пытался выполнить самые легкие, примитивные упражнения, чтобы потом перейти к более сложным. И — о, радость! Наконец кое-что удалось.
Витя торжествовал. Он преодолел страх, победил себя. Теперь ребята не посмеют трунить, он покажет, на что способен. Засыпая, Витя рисовал упоительную картину.
Урок. Его вызывают. Не торопясь подходит он к брусьям, и физиономии одноклассников вытягиваются.
«Витька-то наш. А?!»
Удивленные лица приятелей Бурочкин видел ясно, не мог только вообразить, как среагирует на столь невероятную трансформацию преподаватель.
Наступил решающий день. Бурочкин первым вызвался выполнить упражнения. Класс, по обыкновению, захихикал, физрук озадаченно поскреб борцовский затылок: не подвох ли? Но разрешил и, позевывая, наблюдал за развитием событий. А они складывались драматически.
Предвкушая триумф, Витя приблизился к брусьям, окинул победным взглядом притихший класс и неожиданно легко взлетел на полированные перекладины. Помедлил, с наслаждением пожиная первые плоды. Одноклассники изумленно молчали, невозмутимый преподаватель разинул рот, — все, все смотрели на Бурочкина. Ждали неловкого движения, отказа от выполнения упражнения… Нет, такого удовольствия он насмешникам не доставит! Виктор Бурочкин теперь все может, он теперь… Сейчас перевернется на брусьях и застынет в эффектной стойке. Сейчас…
Бурочкин сделал стойку на руках и… провалился между брусьями.
Он сидел на полу и ошеломленно моргал, боль от ушибов пришла позднее. Что случилось? И почему никто не смеется? Он ожидал гомерического хохота, взрыва уничтожающего смеха, но ребята молчали.
Не шутили они и потом, когда оглушенного падением Бурочкина подняли и убедились, что он не пострадал. У преподавателя отлегло от сердца — травмы на его уроках не случались.
Физрук взбеленился:
— Как ты в армию пойдешь, неумеха? Солдат должен быть сильным, ловким, выносливым, всесторонне физически развитым. А ты?
— Значит, мне не дано, — выдавил бледный Витя.
Преподаватель развел руками:
— Нет слов…
Мнение физрука разделяли и родители. Отец, авиационный инженер, недоумевал: человек окончил десятилетку, а не может исправить штепсель, вытащить из стены гвоздь. Маму сокрушало иное. Сын до смешного застенчив, а это в наш атомный век серьезный недостаток, Витеньке в жизни придется нелегко…
Мать всячески оберегала сына от «перегрузок», не обременяла поручениями; домашние дела, которые его сверстники выполняли играючи, брала на себя, стоически выдерживая упреки: «Витенька быстро переутомляется».
— Мы растим белоручку! Барчука! Не умеет пол подмести! В булочную оболтуса не пошлешь, а ты после работы таскаешь сумки. Воспитание, с позволения сказать!
— Витенька такой болезненный ребенок…
— У этого ребенка усы растут!
Мать пичкала сына витаминами, водила к солидным консультантам клиник. Витя покорно глотал пилюли и порошки, вздыхал на осмотрах, вздрагивал от холодного никеля стетоскопа.
— Ваш сын — кабинетный мальчик, — заявил известный профессор. — Мало двигается, много читает. Умывается кипяченой водой. Явление сугубо редкое, но излечимое. Лекарство прописываю такое: копать огород, носить ведрами воду, бегать, купаться, зарядка обязательна, свежий воздух в неограниченном количестве. И помните: труд создал человека!
Мама покинула кабинет возмущенная…
Повестка в военкомат вызвала у большей половины семьи уныние и потаенный страх. Впрочем, мама недолго пребывала в таком состоянии — депрессию сменила бурная активность.
Мама неутомимо бегала по врачам, собирала справки, намеревалась отправиться с сыном на медицинскую комиссию: «Я сумею их убедить». Витя молчаливо одобрял мамино рвение, но в семье был еще папа…
Разузнав о готовящемся штурме медкомиссии, папа рассвирепел и совершил непоправимое — тайно изъял пачку медицинских заключений и всевозможных справок и, разорвав в клочки, безжалостно утопил в унитазе. Последствия были ужасными, запахло разводом, но папа был человеком решительным и упрямым.
Витя шел в военкомат опустив голову: впереди тусклая, неинтересная жизнь, жалкое существование. Расстаться с родителями, домом, друзьями на целых два года!..
Отец рассказывал о службе в авиаполку, о полетах на скоростных истребителях, Витя не слушал. Авиация, конечно, заслуженный род войск, но кто его возьмет в авиацию?
Смутные предположения обернулись кошмарной явью. Неприятности начались тотчас же — предложили расстаться с шевелюрой, единственной реальной ценностью, отпущенной скупой природой. Волосы у Вити чудесные, пышные, закрученные тугой волной. Расстаться с такой красотой?! Витя робко восстал. Безрезультатно. Тщедушный парикмахер утешал:
— Не печалься, генацвале. Сделаем прическу под Котовского. — Парикмахер колдовал гудящей машинкой, сетовал: — Вах! Трудная голова, кацо, неправильной формы голова. Но я мастер высшего класса, в Сухуми на вокзале работал. Люкс! Пожалуйста, дорогой, носи на здоровье. Не простудись с непривычки.
Витя встал, ощущая холод, потрогал колючий шишковатый череп, взглянул в зеркало, и ему стало нехорошо… Настроение не улучшилось, когда познакомился с теми, с кем, по выражению старшины — здоровенного краснолицего мужика, — предстояло «ломать службу». Будущие солдаты показались бесцветными. Грубоватые, горластые, рослые парни. Многие уже стриженые и потому злые…
* * *
Градов стоял перед шеренгой, затянутый в «рюмочку». Сапоги сверкали.
Солнце едва зацепилось за макушки сосен. Прохладно, но парням асфальт плаца
