Знак ветра - Эдуардо Фернандо Варела
Между тем Паркер отошел от грузовика с лопатой на плече и принялся копать яму. Майтен молча стирала белье, наклонившись над водой и время от времени с любопытством поглядывая в ту сторону.
– Ну и что ты про это скажешь? – спросил он, закончив работу и явно гордясь результатом.
Майтен развесила белье и медленно подошла к нему.
– Скажу, что ты выкопал яму в земле, – ответила она, скроив такую мину, словно присутствовала при похоронах родственника и ждала, пока кто-нибудь произнесет наконец прощальную речь.
– Ты только представь себе: если мы отыщем нефть, можно будет открыть заправочную станцию и осесть прямо тут, – объяснил Паркер, а потом начал строить вокруг ямы стенки из прутьев и веток, переплетая их между собой. Для надежности прикрепил растяжки из веревок к воткнутым в землю колышкам. И закрыл оставленный проем куском ткани.
Майтен пыталась остановить его, но тщетно: Паркер работал с таким азартом, что любые слова отскакивали от него как от стенки горох. Подозрения Майтен подтвердились.
– Насколько я понимаю, это туалет. Гениальная идея, – бросила она язвительно.
Однако Паркер был настолько увлечен своим замыслом, что не уловил в ее тоне издевки: эта яма означала особый договор со степью и новый вид отношений с землей, по которой он изо дня в день перемещался, не оставляя за собой другого следа, кроме почерневших камней и пепла на костровищах. Никогда раньше он не посягал на эту почву, зато отныне тут сохранится свидетельство его пребывания на ней, его личная отметина на поверхности планеты.
– Да, именно туалет, – объявил он важно.
Майтен совсем сникла и молча разглядывала это подобие индейской хижины, которая косо стояла посреди равнины и напоминала скорее игрушечное бомбоубежище. А Паркер, по всей видимости, был уверен, что эта постройка – величайшее достижение человеческой мысли, поэтому проезжающие мимо люди просто умрут от зависти, если только успеют ее заметить. Майтен устало слушала его пафосные рассуждения, и ей хотелось громко разрыдаться – но в первую очередь оттого, что ситуация опять выглядела, вопреки всему, еще и жутко смешной. Паркер воткнул лопату в землю и попытался утешить Майтен, хотя не понимал причины ее слез, ведь теперь у них был настоящий – как у нормальных людей – туалет. Майтен мягко кивнула, изобразив благодарность, и сразу опустила глаза, поскольку вдруг по-настоящему испугалась того смертельного объятия, которым ее уже начинала душить степь.
– Господи, а дальше-то что со мной будет? – прошептала Майтен, но быстро взяла себя в руки.
Меньше всего ей хотелось быть похожей на тех женщин, которые вечно охают, ноют и причитают. Ее хорошо закалили пустыня, беспросветное одиночество, снегопады и ураганные ветры, но сейчас с ней происходило нечто странное. Прежде она мало с кем могла поделиться своими чувствами – на нее почти не обращали внимания ни отец, пока жил с ними, ни мать, суровая женщина, занятая борьбой за выживание. Только к сестрам девочка была по-настоящему привязана, однако теперь время и расстояние перетерли и эту связь. Сколько Майтен себя помнила, она ненавидела сумерки, и стоило им опуститься на землю, как внутри у нее что-то умирало, а в груди открывалась рана, которая делалась глубже и глубже по мере того, как мрак покрывал все вокруг. А уж если еще прилетал ветер, порой не утихавший неделями, сердце у нее щемило от чувства беззащитности. Детство Майтен прошло в переездах из поселка в поселок, из эстансии в эстансию, в места без названия, по которым люди блуждали стадами, подчиняясь тем же природным циклам, что и степные животные. Унять ее печаль в мире, лишенном всяких границ, могли лишь стены очередного временного жилища, так или иначе напоминавшего дом, где пахло дровами и только что приготовленной едой, где она играла с сестрами на постели, пока снаружи лил дождь и лютовал холод. Вот почему она сразу оживала, оказавшись среди людей: с ними ей было уютно. Вот почему она так охотно знакомилась с теми, кто приехал откуда-нибудь издалека и рассказывал разные занятные истории. В переполненных барах и ярко освещенных магазинах она чувствовала себя защищенной, а не брошенной на произвол судьбы, и начинала верить, что ничего плохого с ней больше не случится.
Вот о чем поведала она теперь Паркеру, а он слушал, не произнося ни слова, и только теперь начал понимать, что таилось у нее в душе, только вот понимать исключительно от противного, а не ставя себя на ее место, на что он был не способен, так как сам воспринимал мир совершенно иначе. Он и она были двумя формами, которые почти идеально повторяли друг друга, хотя первая представляла собой полное отрицание второй, будучи, по сути, ее тенью или даже изнанкой.
Майтен замолчала. И по выражению их лиц можно было прочитать еще и то, что ни он, ни она не отваживались произнести вслух.
– Мы с тобой оказались в тупике, и будет лучше, если я сяду на первую же встречную машину и уеду. Чем скорее, тем лучше – лучше для нас обоих, – наконец проговорила она с глубокой печалью, но твердо.
Ее признания, как казалось Паркеру, связали их еще крепче, даже если считать, что услышал он их слишком поздно. Он долго смотрел в степь, но ничего достойного внимания там не обнаружил. И перевел взгляд на Майтен, которая тем временем начала собирать свои вещи в кабине. Она делала это очень медленно, и все равно ей понадобилось лишь несколько минут, чтобы сложить их в пару сумок, а потом она повесила сумки на плечи и зашагала по дороге. Паркер кинулся следом, кляня себя за глупость, раскаиваясь в том, что приводил такие нелепые доводы, которые сейчас казались ему еще более нелепыми, чем всегда.
