Неотосланные письма - Адель Кутуй

Мы очень скучаем по тебе, приезжай поскорее, папочка. Я покажу тебе свои рисунки.

Крепко, крепко тебя целую.

Твоя дочь Кадрия

Я научилась писать ласковые письма. Такие, какие писал бы своим детям ты, если бы был хорошим, любящим отцом.

Когда перечитываю их, мне по временам начинает казаться, что они написаны не мною, а действительно близким мне человеком, другом моим, мужем моим. Вот какие смешные истории происходят в жизни, Искандер!

– Посылка от папы! – радостно восклицала я.

Действительно, иногда, хотя и редко, но приносила я детям упакованные, будто бы посланные тобою подарки. Надо же было хоть чем-нибудь порадовать ребят.

Не помню, когда это началось, но меня серьёзно стала беспокоить эта ложь. Хорошо, если тайну удастся сохранить в течение долгого времени. Дети вырастут. Тогда я им сама расскажу всю эту глупую историю. Ведь не только дети вырастут, к тому времени изменятся представления людей, их отношения. Но пока что я находилась в постоянной тревоге.

В прошлом году меня напугала Зайтуна-апа, мать Нафисы.

– Посмотри, Галия! – сказала она, показывая мне свежий номер газеты. – Тут портрет твоего мужа, о нём пишут.

Я остолбенела, не знала, что сказать.

– Чего же ты не радуешься? – удивилась Зайтуна-апа, отдавая газету. – Прочитай! Вот тут – «педагог Сафиуллин».

– Это о папе! – радостно закричала Кадрия и бросилась ко мне. – Прочитай, ну прочитай же, мама!

Я взяла себя в руки и нарочито небрежно улыбнулась.

– Ну, конечно, рада, – сказала я. – Просто сегодня тяжёлый день выпал. Приём большой был. Устала я. А об этом уже мне известно из письма мужа.

И я с волнением принялась читать газету.

Оказывается (ты об этом почему-то старательно умолчал в своём письме), Вали Сафиуллин окончил рабфак, уехал в Москву, учился там на физико-математическом факультете, блестяще окончил его, обнаружив особую склонность к математике. После университета Вали стал преподавать математику в одной из средних школ столицы.

Проработав там пять лет, он не только организовал в школе математический кружок, привлёкший своей работой внимание отдела народного образования, но и ввёл в преподавание свои новые, чрезвычайно интересные методы. По словам автора статьи, преподаваемая Вали Сафиуллиным математика сделалась одной из самых увлекательных дисциплин в школе. Правительство наградило Вали орденом Трудового Красного Знамени.

Зайтуна-апа уже давно ушла, а я всё ещё продолжала сидеть с газетой в руках, вглядываясь в портрет Вали.

Я смотрела на Вали, и множество мыслей теснилось в моей голове. И страх, что всё раскроется, и радость за Вали, за его награждение волновали меня. Я до того приучила себя к мысли о нём, что чувство радости, искренней и самой дружеской, долго не покидало меня. Я вспомнила, как он застенчивым и почти неграмотным юношей пришёл к нам на рабфак.

«Страна моя! – подумала я. – Слабого ты делаешь сильным, обездоленного – счастливым, покинутого – знатным!»

Не помню, сколько времени сидела я так. Но после первых радостных минут снова охватила меня тревога. Теперь-то уж, видно, должна будет раскрыться тайна. Что тогда будет? Как станут все смеяться надо мной!

Я старалась взять себя в руки. Я утешала себя тем, что Советский Союз велик, что мы не встретимся. Но передо мной лежала газета, и Вали смотрел на меня со страниц её грустно и внимательно.

«Будут смеяться надо мной, – думала я, – над детьми!»

Я посмотрела на своих детей. Над ними будут смеяться! И вдруг решилась. Будь что будет! Вали должен быть их отцом. Я не имею права отнимать его у детей.

– Кадрия! Рафаэль! – позвала я тогда. – Нашего папу наградили. Вот послушайте, какой он хороший, добрый…

И я начала им рассказывать о Вали.

Сейчас уже ночь. Покойной ночи, Искандер! На этом я прерываю письмо к тебе. Но думы мои – о Вали.

Письмо четвёртое

Искандер!

Временами я ругаю себя.

«Галия, – думаю я, – ты никак не можешь избавиться от предрассудков. Они давят на тебя. Все твои тревоги о семье, боязнь насмешек – всё это плоды невытравленных пережитков прошлого в тебе. Ты должна быть сильной. Ты должна быть выше этого».

Легко сказать – будь сильной!

Вместо того чтобы писать «Письма врача» или вести деловые записки амбулатории, я пишу тебе письма…

Мой день проходит в работе. За работой я забываюсь. При виде нашей амбулатории, чистой, убранной, где больные, ожидая, сидят и читают газеты и журналы, меня охватывает радость.

Я завела тетрадь, в которую вношу наиболее интересные случаи из практики. В дни отдыха хожу с детьми к Мафтухе-апа. Она работает председателем колхоза. Мы с ней за чашкой чая говорим о нашей Татарии, о колхозе, о международных событиях, читаем книги.

Мафтуха-апа с огромным вниманием слушает моё чтение или читает сама.

Она интересуется всем, чего ещё не знает.

На чашку чая, поболтать о том о сём заходят к ней соседи. Особенно любим мы перечитывать одну книгу. В ней – письма людей, погибших за революцию. Однажды я прочла собравшимся письмо девушки, убитой белыми в Одессе в 1920 году. Вот оно:

Дорогие товарищи!

Я честно прошла свою маленькую жизнь, честно и умираю. Через восемь дней мне исполнится двадцать два года. А сегодня меня расстреляют. Это меня не страшит. Жаль одного – мало поработала для революции. Не хочется умирать. Только сейчас я начала чувствовать себя настоящей революционеркой, сознательным партийным работником. Хочется работать. Как держала себя при аресте и на суде – расскажут товарищи. Говорят, что была молодцом.

Крепко целую милую маму. Мамочка, дорогая, не плачь, что моя жизнь окончилась в тюрьме, под пулями бандитов… Будь большевиком!

Все мы, осуждённые на смерть, чувствуем себя бодро. Сегодня в последний раз читали газету. Наши приближаются к Перекопу. Скоро, скоро свободно вздохнёт родная Украина. Начнётся горячая работа, придут радостные дни, восторжествует свободный труд, расцветёт родина моя. Жаль, что не будет тогда меня.

Прощайте, будьте счастливы.

Д. Любарская

Когда я прочла это письмо, шестидесятилетняя Минниса-эби – бабушка – заплакала.

– Кто это пишет? – спросила она, утирая слёзы, растекавшиеся по её морщинистому лицу.

– Была такая девушка – Любарская. А почему ты спрашиваешь, эби?

– А вот почему. Ты хорошенько посмотри, милая. Не моя ли дочка, Марьям, пишет. Ей тоже двадцать два года. Да и про Украину тут поминается. Она в то время тоже