Неотосланные письма - Адель Кутуй

Потом он принялся рассказывать, как он не удовлетворён семейной жизнью и какая у него неудачная жена.

Прямо противно писать об этом. Я совершенно не переношу мерзких людишек, которые способны каждому встречному-поперечному выбалтывать семейные секреты.

Машина вдруг остановилась.

– А, чёрт! – воскликнул шофёр.

– В чём дело? – спросил Галиуллин.

– Вот беда, – сказала я. – Может быть, поломка небольшая?

– Исправить-то исправлю, – сказал шофёр озабоченно. – Только вы не стойте над душой.

И он поднял капот машины.

– Пойдёмте, – позвал Галиуллин. – Ибрай очень норовист. Терпеть не может, когда его торопят.

И пошёл в лес, в сторону от дороги.

– Как готов будешь, посигналь! – бросил Галиуллин шофёру.

Я осталась в машине. Сидела и ждала. Шофёр терпеливо возился с мотором. Мне надоело ждать. Я вышла и решила немножко пройтись. Вдруг за деревьями показался Галиуллин. Подошёл ко мне.

– Любит, не любит! Любит, не любит! – гадал он, обрывая лепестки ромашки.

Заговорил о любви, о женщинах.

– Ах, как хорошо дышится в лесу! – то и дело повторял он, разводя руки в стороны, поднимая их вверх. – Ах, как хорошо! Дышите! Дышите! Я хочу смотреть на вас, видеть вас.

Он внезапно обнял меня и попытался поцеловать.

– Прочь! – крикнула я и изо всей силы оттолкнула его.

Но это не остановило Галиуллина. То ли он думал, что я шучу, то ли ему не хотелось отступать. Он снова приблизился ко мне.

– Ого! Да вы сильная! – смеялся он. – А ну, кто кого? – и, внезапно шагнув вперёд, он снова обнял меня.

– Подлец! – громко крикнула я и, плюнув ему в лицо, побежала к машине.

– Простите, – догнав меня, шептал Галиуллин. – Я не знал… я думал… я хотел…

– Негодяй! – сказала я. – Неужели вы не видите, что вы противны мне! Неужели вы не видели, что вас оттолкнули с самого начала!

– Я думал, вы шутите. Женщины никогда не говорят «да». «Зачем, к чему, что вы!» – твердят они, и между тем сами льнут к тебе. А вы не такая. Давайте забудем всё, – просил он.

Мотор был «починен». Я села рядом с шофёром, и машина тронулась.

Вскоре после этого случая Галиуллин покинул наш Адрас. Оказалось, что он был замешан в каком-то грязном деле. Кончилось это исключением его из партии, а впоследствии и арестом.

Со снятием Галиуллина в районе стало легче работать. В амбарах появился хлеб. В домах – изобилие. Колхозы заметно улучшили работу. Галиуллин, оказывается, был не только донжуаном…

Искандер!

Письма свои я пишу урывками, в свободные минуты. Поэтому не удивляйся, если найдёшь их беспорядочными. Начала я их давно, а конца всё не видно. Сама чувствую, что ежеминутно перебиваю себя. Вот недавно писала о детях, а потом упомянула о Галиуллине.

Порой я ругаю себя, зачем пишу. Захочешь ли ты читать эти письма? Но я и не думаю о том, прочтёшь ли ты их или нет. Столько во мне наболело, столько мною пережито, что уж право говорить-то я заслужила вполне.

Я хочу написать тебе о том, как придумала своим детям отца. Да, да! Именно придумала, сочинила. Вот как это случилось.

В один из вечеров я, сама не знаю почему, вспомнила Вали и стала перебирать старые тетради, сохранившиеся со студенческой поры. Нашла то, что искала, – фотографию Вали Сафиуллина.

Взглянув на портрет, я представила себе Сафиуллина. С какой болью в чёрных глазах смотрел он тогда на нас. Мне стало жаль его. Мне стало стыдно за то, что я тогда смеялась над бедным парнем…

И вдруг всё как-то вышло сразу, – мне пришло в голову, и я решилась…

Ведь фамилия Вали одинаковая с моей – Сафиуллин. И когда Кадрия спросила меня об отце, я показала детям фотографию Вали и сказала:

– Вот ваш отец!

Вали стал моим «мужем».

Не сердись, Искандер. В тот момент я совсем позабыла о тебе.

Карточку Вали я вставила в рамку и повесила на стену.

– Смотрите, детки! – говорила я Кадрии и Рафаэлю. – Скоро к нам вернётся наш папа.

Ты знаешь, что, работая в стенгазете, я научилась фотографировать. Теперь мне захотелось переснять карточку Вали. Сказано – сделано. Я размножила её, увеличила, уменьшила. Пересняла её вместе со своей карточкой. Получилось так, как будто мы сидим рядышком.

Со времени нашего супружества у меня сохранилась наша фотография – ведь ты единственный раз снялся со мной и детьми. Таких карточек у меня было две. На одном экземпляре я осторожно вырезала твою голову и вклеила голову Вали. Потом пересняла. Получилось совсем незаметно. Эту карточку я тоже повесила на стену. Так она и украшает её до сих пор. К фотографиям привыкли не только мои дети, но и соседи.

– Где твой папа? – спрашивают у Рафаэля.

– Вот! – отвечает он, показывая на фотографию Вали.

– А как ты его любишь?

– Вот так! – говорит он, целуя фотографию.

Временами я пугалась. А вдруг всё откроется? Началась эта игра с пустяка, но чем-то кончится! Может ведь случиться так, что мы с Сафиуллиным или его знакомыми встретимся.

Я утешала себя мыслью, что Советский Союз необъятен, что Вали только один из многих миллионов людей, населяющих страну, и что шансы на встречу нашу необычайно малы. А по временам, не скрою, бывало и так, что появлялось у меня желание увидеть Вали. Были минуты, когда, усталая, приходила я домой и, глядя на карточку, звала его, думала о нём, спрашивала, вспоминает ли он обо мне, знает ли он, что есть у него «жена» Галия.

Так был выдуман мною «отец» моих детей. Однако сохранить тайну до конца было не так-то легко. В ответ на настойчивые вопросы Кадрии, для которой её отец стал теперь вполне зримым, мне приходилось тайком сочинять самой себе письма.

Постепенно я научилась каждые десять дней приносить себе и детям «твои» письма. На письма нужно было и отвечать. Уже с прошлого года Кадрия стала тоже писать Вали, вернее, своему «папе». Вот, например, письмо, которое она написала сегодня:

Дорогой папа!

Рафаэль тоже сидит и пишет тебе письмо. Он писать не умеет, а только портит бумагу, но я на него не сержусь, ведь он маленький, а я большая. Он очень большой шалун, недавно ударил меня палкой по голове. Сколько ему ни говорят, он никого не слушает.

Папочка, милый, когда ты приедешь? Приезжай скорее. Мы в лес будем ходить с тобой. Там много ягод. А то мама очень занята, няня возится с Рафаэлем, а меня одну не пускают. Если бы ты приехал, мы