Неотосланные письма - Адель Кутуй

Я сидела радостная, не узнавая Галиуллина.

– Завтра заседание президиума, – продолжал он. – Райздрав, техник и ты сама приготовьте смету. Но чтобы не больше двух тысяч. Докладывать будешь ты.

Потом я долго смеялась: «Квартира… даю тебе…» Курбанов, видимо, здорово взгрел его.

Наконец переехала на новую квартиру. Достав тёс, гвозди, мел и другие материалы, отремонтировала амбулаторию, аптеку, которую всё-таки перевели в другое помещение.

Сколько на всё это пришлось потратить сил! За всем надо было смотреть самой. Пришлось не поспать, в другой раз и не поесть, а тут ещё уборочная в разгаре, подготовка допризывников, организация яслей. Но ничего, зато дел сделала много.

Бывало, вернёшься домой после работы, после выезда в колхоз, еле ноги тащишь. Дети встречают радостно, льнут, ласкаются. И где усталость! Играешь с ними, забавляешься, а там и спать.

Только досыта спать не приходилось. Глядишь, ночью стучат, заболел кто-нибудь. Но я не сетую. Работать так работать. И, оторвавшись от сладкого сна, я тряслась по дорожным ухабам через тёмные леса к больным, с нетерпением ожидавшим меня.

Встречаясь с Галиуллиным, досадовала. «Не ему, а врачу надо было дать машину», – думала я, путешествуя на телеге через буераки, а иной раз и шагая пешком. А успокоившись, сама смеялась над своими злоключениями. Но не скрою, когда колхоз «Красная заря» послал за мной свою легковую машину, ехать было приятно. Еду, бывало, на машине и мечтаю: «Глядишь, пройдёт несколько лет, и Родина моя каждого районного врача снабдит автомобилем…»

Искандер!

Прочтя это, не подумай, что я за работой забывала о детях. Нет. Дети – моя радость. Летом мы каждый день ходим купаться. Гуляем по лесу. Иногда бываем в доме отдыха.

Однако этого мало, чтобы по-хорошему воспитать ребят. Детям нужен отец.

Когда прошло года три со дня нашей разлуки, Кадрия вдруг стала задавать вопросы, на которые мне трудно было отвечать.

– Почему у нас нет папы? – спрашивала она. – Вернётся ли он когда-нибудь? На кого он похож? Почему он не пишет?

Каждую свободную минуту я уделяю детям. Ведь я для них и мать и отец. А это очень трудно.

«Дети ещё очень малы, – думала я. – Если сказать им правду об их отце, они не поймут».

И, кроме того, не хотелось огорчать их, сказав, что мы разошлись, что отца у них нет.

Ты даже не подозреваешь, сколько мне пришлось передумать в связи с этим.

Что сказать нашим детям? Правду или ложь?

Как только они начинали спрашивать о тебе, я успокаивала их.

– Отец в Москве, – говорила я, – учится там. Кончит учиться и приедет к нам. Привезёт нам много гостинцев.

Так, жалея детей и поэтому вынужденная обманывать их, я научилась лгать соседям.

– Муж на учёбе, – говорила я им, удовлетворяя их любопытство.

Ради детей, чтобы никто не мог сказать им, что они сироты, что отец бросил их, и вот, мол, они теперь заслуживают жалости, я говорила соседям:

– Муж мой в Москве. Придёт время – приедет.

Тяжело жить одинокой женщине. Находится множество людей, которым во что бы то ни стало хочется узнать, почему и когда она осталась одна, когда разошлась с мужем, кто он, что он и т. д. Любят люди залезать с сапогами в чужую душу и топтать её.

Другие ухмыляются и всё норовят узнать: «Не тяжело ли без мужа, не тоскуют ли дети, да и сама я не скучаю ли?»

Однажды мне нужно было съездить по делу в самую дальнюю деревню района – Аккаен. Когда я хлопотала о лошади, встретился мне Галиуллин.

– К чему напрасно гонять подводу? – сказал он. – Сейчас в Аккаен будет машина. Для вас-то место найдётся. С этой же машиной и вернётесь. Быстро и хорошо.

Я, конечно, согласилась. Сначала известно было, что поедут четверо. Но когда машина отправилась, то, кроме шофёра и меня, в ней сидел один лишь Галиуллин. Как только мы выехали из Адраса, Галиуллин завёл разговор.

– Поди, скучно вам одной? – говорил он. – Что поделаешь? Действительно, культурных людей у нас маловато. Вот если б было побольше таких, как вы, – смелых, энергичных женщин, – тогда и росли бы мы не по дням, а по часам. Да. Но вот беда, неохотно к нам едут. Красивым женщинам в деревне скучно! Не так ли?

Он говорил много и долго.

– Вам не холодно? – спрашивал он и, будто бы заботливо накидывая на мои плечи плащ, старался коснуться меня руками.

Он говорил о себе, о своей смелости, о том, что ему не хватает в личной жизни уюта, спокойствия, которых его жена, человек ограниченный, создать ему не может.

Я почти не слушала его. Он спрашивал, я молчала. Впрочем, это не беспокоило его. Он продолжал болтать без умолку. Мне были противны его кошачьи глаза, жирное лицо, деланные вздохи.

Наконец, мы въехали в лес. Галиуллин попросил шофёра уменьшить ход и, повернувшись ко мне, начал восторгаться ягодами, цветами, красотой леса, рассказал, как в этом лесу кулаки покушались на жизнь двух коммунистов. И тут же, прервав себя, как-то неловко затянул «Кара урман»:

Лес дремуч, и ночка непроглядна,

Руку, друг! И в мир пойдём вдвоём,

И с берёзы, сказочно нарядной,

Ветку пожелтевшую сорвём.

Руку, друг! И в мир пойдём вдвоём…

В каждом его движении, в плавном покачивании, старании придать голосу нежность, а глазам мечтательную задумчивость – во всём этом сквозило желание понравиться мне. Не успели мы проехать лес, как он приказал шофёру остановиться. Я напомнила Галиуллину, что нам надо спешить.

– Неужели вас не трогает природа? – удивился он. – Что касается меня, то я ради возможности побывать среди цветов в лесу, вместе с такой женщиной, как вы, готов позабыть весь мир!

Сказав это, он вышел из машины и углубился в лес. Вернулся он с букетом цветов в руках и несколькими веточками крупных красных ягод, вырванных с корнем.

– Это вам! – сказал он, театральным жестом преподнося мне цветы.

Машина тронулась. Видя, что все его уловки пропадают даром, он решил повременить.

В Аккаене мы пробыли недолго.

– Поехали, доктор? – сказал Галиуллин. – А то вечер скоро.

Действительно, следовало спешить. Мы пустились в обратный путь.

Наступил вечер. Собирались тёмные тучи. Мы опять проезжали через лес. Галиуллин снова начал говорить без умолку о совещании, о своей речи. И взгляд его, и голос, казалось, твердили: «Видите, какого ума, какой значительности человек сидит рядом с вами. И вы столь приятны мне,