У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— Авгур был плебеем, но из старинной семьи — эта тщеславная публика всегда старается выгодно породниться, чтобы подняться ещё выше. Не случайно первой женой Катулла была Эмилия из семьи Скаури, хрупкая, изящная женщина, которая незадолго до смерти после бесконечных выкидышей всё же родила ему первенца — Аппия. Теперь ему должно быть уже около сорока, в молодости он был членом магистратуры, контролировавшей монетный двор, потом ведал строительством дорог, но, в конце концов, так и не достиг особых высот…
— Ближе к делу, Помпония! — поторопил её муж.
— Второго сына — Мамерка, родила знаменитая Корнелия Пульхра, которая до восхождения Мессалины считалась самой прекрасной женщиной в Риме. Поэты воспевали её красоту и даже сравнивали с Венерой-Афродитой, но я лично считаю, что они сильно преувеличили. Груди у неё практически не видны, а ягодицы меньше пары варёных яиц. Не говоря уже о том, что время не щадит и её, как бы она ни ухищрялась, чтобы это скрыть. Я часто встречаю её в термах и уверяю вас, что она выглядит на все свои тридцать восемь, — заверила матрона с той строгостью, какую проявляла обычно в отношении соперниц. — Кроме того, — продолжала она, — конечно же, не её внешность привлекла Курия. Он готов был жениться на любой страхолюдине, лишь бы породниться с семьёй Корнелии. Понятно, что такой брак длился недолго.
— А Метелла Секунда, отвергнутая жена? — спросил сенатор,
— Имей терпение, сейчас и до неё доберусь! — потребовала Помпония, любившая излагать всё во всех подробностях. — Катуллу хотелось укрепить связь со всеми самыми известными семьями Рима. Поэтому после развода с Корнелией Пульхрой он сразу женился на юной Метелле Секунде, Это было нежное создание, неспособное ни возражать, ни лгать, ни тем более делать что-либо недозволенное; поэтому никто не поверил авгуру, когда он обвинил её в супружеской измене…
— Но в таком случае… — заговорил сенатор.
— Закон на его стороне, а у бедняжки не было, к сожалению, ни отца, ни брата, чтобы защитить её. Из всей семьи остались только две женщины: мать, которая вскоре умерла, и тётушка, Квинция Изаврик, которая стала теперь верховной жрицей храма Весты. Таким образом, это чудовище, Катулл, избавился от новорождённого, объявив его незаконным. И позволь мне сказать, Аврелий, что это его теперешнее, запоздалое признание сына нисколько меня не впечатляет.
— Может, он покончил с собой из-за угрызений совести, ведь он фактически приговорил ребёнка к смерти, — предположил Сервилий. — Если, конечно, он не выжил…
Помпония покачала головой:
— Метелла родила его в конце декабря, а в это время года почти невероятно, чтобы младенец выжил, проведя ночь под открытым небом на свалке.
— В таком случае, Аврелий, советую отказаться от этого дела, — сказал Сервилий. — Речь идёт о деле, которое с самого начала обречено на провал: за поиски наследника обе могущественные семьи смертельно возненавидят тебя. И даже если тебе удастся каким-то чудом найти его, в Курии отнесутся к нему крайне враждебно.
— Нет никакой нужды убеждать меня, потому что я пришёл к такому же выводу. Завтра отправлюсь к верховной жрице и откажусь от этого дела, — сказал сенатор, позабыв, что никакие решения смертных ничего не стоят, если противоречат желаниям Судьбы.
На другой день, несмотря на холодную зимнюю погоду, на улицах Рима было полно народу — расхваливающие свои товары лавочники, рабы, отлынивающие от своих обязанностей, попрошайки, но больше всего было ревностных клиентов[24], тем более многочисленных, чем более важной была социальная и политическая роль патрона, которого они сопровождали.
Ни один аристократ, как бы ни был стеснён в средствах, не счёл бы приличным появиться на публике без сопровождения по крайней мере пары клиентов и нескольких слуг. А совсем бедные горожане, у кого имелся лишь один раб, зачастую относились к нему весьма сурово — оскорбляли и даже били, желая показать, что и они могут кем-то повелевать.
Будучи сенатором, Публий Аврелий, выходя из дома, должен был каждый раз окружать себя по крайней мере полусотней людей. Но он предпочитал ходить по городу инкогнито, надолго задерживаясь то в мастерской переписчиков на улице Аргилетум, где рассматривал книги, выставленные на продажу, то на рынке, переходя от лотка к лотку вместе с хозяйками, пробовавшими товар.
В то утро Аврелий пришёл на Форум, где в просторных плащах и тяжёлых шерстяных накидках прогуливались квириты[25]. Они бродили здесь тем дольше, чем менее привлекательным было их собственное жильё, лишённое отопления, где стоял такой же холод, как на улице. Так не лучше ли, рассуждали они, всем вместе дожидаться открытия терм, где все — богатые и бедные, свободные граждане и рабы — радовались бесплатной горячей воде.
Несмотря на плохую погоду, сенатор пребывал в отличном настроении. Широко шагая, он пересёк площадь Комиций, прошёл к Рострам и возле статуи Гая Тарация купил горстку варёных каштанов у предприимчивого горца, спустившегося с пастбища с маленькой печкой, чтобы пополнить свой тощий кошелёк доходом от небольшой торговли, к тому же свободной от налогов.
Аврелий хотел было продолжать путь к Дому весталок, но когда подошёл к храму Диоскуров, двое бедно одетых плебеев остановились перед ним, преградив путь.
— Сенатор Стаций, вот уже много дней мы ищем тебя! — громко вскричали они, одновременно жестами призывая приятелей, стоявших у алтаря божественного Юлия.
Патриций застонал, узнав некоторых дармоедов, имевших привычку ежедневно приветствовать его. Эта утренняя церемония, когда клиент выражал уважение своему патрону и получал взамен епортулу — сумку с продуктами или деньги, так нравилась богатым римлянам, что они даже домусы свои строили с обширнейшими атриумами, чтобы в них поместилось побольше просителей.
Публий Аврелий, напротив, не любил этот ежедневный спектакль и, вызывая крайнее возмущение «доброжелателей», нередко вместо себя отправлял к ним Париса.
— Нехорошо, когда достопочтенный сенатор, член курии ходит один, словно последний нищий, — заметил один из клиентов, которого сенатор унаследовал от своей семьи вместе с банками и латифундиями. — Мы будем прокладывать тебе дорогу!
Словно по сигналу, все клиенты тотчас сгрудились вокруг сенатора: кто сдувал пыль с его туники, кто аплодировал ему, кто как-то иначе проявлял свою чрезмерную угодливость. И каждый ожидал богатого подарка, который вознаградил бы за такую заботу. А поскольку Аврелий был известен своей щедростью, толпа всё росла, так что, когда начало кортежа добралось наконец до Дома весталок, конец его ещё находился у базилики Эмилии.
Аврелий в растерянности оглядел внушительное здание Дома весталок и увидел в окне верховную жрицу, которая, наблюдая сверху за его роскошным
