У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— Не стану притворяться, будто хорошо отношусь к тебе, сенатор Стаций. Ты из тех мужчин, с которыми порядочная женщина старается никогда не иметь ничего общего, — резко заговорила верховная жрица, которая при ближайшем рассмотрении полностью оправдала колкие замечания Помпонии.
Квинция Изаврик была, несомненно, самым уродливым человеком, какого только встречал когда-либо Аврелий, и, похоже, относилась к тем людям, которые рождаются уже старыми, кого невозможно представить сияющими юностью и свежестью.
Злая на язык, агрессивная, сутулая, с хмурым потухшим взглядом — одного этого вполне достаточно, чтобы погасить всякое желание даже у пьяного Приапа[21]. Не добавляли хорошего впечатления маленькие глазки, толстый крупный нос и низкий лоб под жреческим головным убором из белого льна, который на хорошенькой головке Нумидии выглядел украшением, а на Квинции казался половой тряпкой, забытой в ведре рассеянной служанкой.
— Перехожу сразу к причине нашей вынужденной встречи, — заговорила верховная жрица. — За два дня до того, как покончить с собой, бросившись с храма Лысой Венеры, авгур Курий Катулл оставил у нас свою последнюю волю, а исполнителем завещания выбрал тебя.
Аврелий поостерёгся возражать. Насколько ему было известно, Гай Курий Катулл уже давно обо всём позаботился, поделив своё внушительное состояние между двумя сыновьями от разных женщин. Следовательно, поручение, которое предстоит выполнить, скорее всего, будет несложным, к тому же оно послужит хорошим поводом заставить замолчать коллег-сенаторов, всегда готовых упрекнуть его в недостаточном участии в общественной жизни.
Верховная жрица уже хотела сломать печать на завещании авгура.
— А разве нам не следует дождаться членов его семьи? — удивился сенатор.
— Распоряжение ясное: папирус должен быть вскрыт только в нашем с тобой присутствии. По правде говоря, мне трудно понять причину такого условия. У нас с Курием Катуллом, разумеется, не было тёплых отношений. Впрочем, не думаю, чтобы и ты дружил с ним, — проворчала Квинция и принялась читать. — Странно… Катулл написал завещание собственноручно, а не продиктовал рабу, как поступают обычно…
Аврелий видел, как её глаза бегают по строчкам и в каком-то недоумении снова и снова возвращаются к началу документа. Когда же, закончив чтение, верховная жрица опустила свиток на стол, лицо её выглядело очень бледным.
— В чём дело? — с беспокойством спросил патриций.
— Довольно неожиданный поворот, — еле слышно произнесла верховная жрица. — Катулл лишает семью наследства, передавая всё своё состояние сыну, которого двадцать один год тому назад ему родила последняя жена, покойная Метелла Секунда, а она, между прочим, была моей племянницей.
Аврелий ничего не знал о третьем сыне авгура и вопросительно посмотрел на верховную жрицу.
— Катулл отрёкся от Метеллы, дочери моего брата Марка, когда она была беременна, объявив ребёнка незаконным, — объяснила Квинция Изаврик, стараясь унять волнение. — Теперь от нашей семьи осталась только сестра несчастной супруги авгура, о которой забочусь я сама, поскольку её законный опекун, Порций Коммиан, совершенно не заслуживает доверия.
— А что известно о наследнике, которого назначил Катулл? — спросил сенатор, растерявшись.
— Ничего. Неизвестно, жив ли он. Неизвестно даже, мужчина это или женщина, — ответила верховная жрица, и Аврелий напрасно ожидал, что она добавит что-то ещё.
— И больше ничего?
— Моя свояченица смогла поговорить со своей дочерью перед её смертью. С трудом произнося слова, Секунда сказала, что кое-что предприняла, чтобы ребёнка можно было узнать.
— Что? Может, пометила каким-то нестираемым знаком или дала ему какой-то особый предмет? — осторожно спросил патриций.
— Нам ничего больше не известно, — глубоко вздохнув, ответила верховная жрица. — Секунда потеряла сознание, не успев сказать больше ни слова, и вскоре скончалась.
— Этого слишком мало, — покачал головой Аврелий, только теперь поняв, почему Катулл выбрал именно его для выполнения такого трудного поручения. Чтобы отыскать ребёнка без имени и лица, но законного обладателя большого состояния, требовались не столько особые юридические познания, сколько богатый опыт расследования преступлений.
— Так что, Стаций, соглашаешься? — пожелала услышать ответ Квинция. — Наконец-то я смогу восстановить доброе имя моей бедной племянницы и вернуть последнему члену моей семьи всё, что ему полагается.
— Завтра сообщу тебе о своём решении, — ответил охваченный сомнениями патриций.
IV
На следующий день, расположившись в библиотеке на ложе возле горящей жаровни, Публий Аврелий излагал друзьям непростую задачу.
— Брошенный ребёнок? Мало кто из них выживает! — заметил Кастор, смешивая горячее и пряное вино, которое вместе с жаровнями и гипокаустом помогало согреться суровой зимней порой.
Секретарь непринуждённо держался с гостями, словно тоже был в числе приглашённых. Совместное участие во многих делах, связывающие его с сенатором доверительные отношения, а также почти полное отсутствие подобострастия ставили александрийца в совершенно особое положение, из которого он извлекал немало преимуществ, и первым в их числе была возможность приложиться к амфоре хозяина.
— Некоторых из этих несчастных детей подбирают и вскармливают козьим молоком торговцы рабами, надеясь получить от их перепродажи доход, как только они будут в состоянии работать, — уточнил Аврелий.
— Вам не кажется странным, что Курий Катулл вспомнил о ребёнке только перед самой смертью? — спросила, нахмурившись, Помпония.
— Римский закон позволяет отцу заявить нрава на отвергнутого ребёнка при возмещении расходов тому, кто его вырастил, — возразил Сервилий.
— Ужасный закон! — возмутилась Помпония. — Если человек настолько безжалостен, что способен бросить беспомощное существо, он должен быть лишён всех прав! Я рада, что авгур покончил с собой, освободив таким образом мир от своего постыдного присутствия!
— Жена моя, ты забываешь, что наш любимый император изгнал непризнанную дочь Ургуланиллы[22], своей первой супруги? — осторожно напомнил Сервилий.
— Но мы же все знаем, что это был спектакль! — с волнением в голосе возразила Помпония. — Девочка росла под чужим именем и стала такой же высокой и сильной, как мать, имя которой не случайно созвучно имени могучего Геркулеса[23].
Аврелий не останавливал матрону, из уст которой слова лились подобно бурному потоку. Невероятная осведомлённость Помпонии во всём, что касалось сплетен, скандалов и слухов, всегда была очень полезна при расследовании преступлений, и в этот раз он тоже рассчитывал получить от своей необычайно сведущей подруги больше, чем узнал бы, если бы целыми днями ходил по городу с бесполезными и утомительными расспросами.
Помпония, конечно, знала о Катуллах всё — от точного количества сестерций в
