У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

У ночи много секретов

Раз в году не грех и с ума сойти.

Латинская поговорка

Детям-рабам в прежние и нынешние времена посвящается

Главные действующие лица

ПУБЛИЙ АВРЕЛИЙ СТАЦИЙ, римский сенатор

КАСТОР, его секретарь

ПАРИС, управляющий имением Стация

ТИТ СЕРВИЛИЙ и его жена ПОМПОНИЯ, друзья Публия Аврелия

ТИБЕРИЙ, юный воришка

МУММИЙ ВЕР, вице-префект когорты стражей

ГАЙ КУРИЙ КАТУЛЛ, авгур

АППИЙ, сын Катулла от первого брака

МАМЕРК, сын Катулла от второго брака

ФАЦЕТ, старый управляющий семьи Катуллов

МАРНИЯ, служанка Катуллов

КОРНЕЛИЯ ПУЛЬХРА, мать Мамерка

КВИНЦИЯ МЕТЕЛЛА ИЗАВРИК, верховная жрица храма Весты

МЕТЕЛЛА ПРИМИЛЛА, племянница Метеллы Изаврик

ПОРЦИЙ КОММИАН, опекун Примиллы

ЮНИЛЛА, весталка

ВИПСАНИЙ ПРИСК, верховный жрец авгуров

 ЛУРИЙ, бандит из Субуры

АМАЛЬФУЗИЯ, няня из Субуры

ЛУПИНИЙ и МИНЕРВИНА, дети из Субуры

КАЛЛИПП, торговец рабами

ПЕРСЕИДА, проститутка

БАРБУЛА, нищий

ИГНАЦИЙ, пожарный

I

Рим, 799 год ab urbe condita[1] (46 год новой эры, зима)

Храм Лысой Венеры, что на холме Велия, возведённый в память о матроне, которая во время осады Рима галлами Бренна пожертвовала свои волосы, чтобы изготовить верёвки для катапульты, посещало немного прихожан. Поэтому, когда на лестнице показались мужчина и ребёнок, никто не обратил на них внимания, кроме двух бродяг, слишком пьяных, чтобы понять происходящее.

Внезапно со стороны виа Сакра[2] появился человек в плаще с капюшоном, который тоже стал подниматься вверх к храму. Какой-то странный, протяжный, похожий на звериный, вой сопровождал его тяжёлые шаги, пока он шёл от скромного храма ларов[3] до небольшого подиума, выходящего на портик Мацеллума[4].

Смерть нередко приходит в тишине. На этот раз её сопровождал глухой удар, завершивший чьё-то падение с высоты в сотню футов. Звук получился приглушённым, и в эту праздничную ночь никто не услышал его среди громкого смеха, оживлённых разговоров и бешеного стука барабанов.

Ударившись о крышу портика, тело соскользнуло и упало на площадку перед ним и ещё долго лежало на мостовой, не привлекая внимания прохожих, которые думали, что это пьяный, не удержавшийся на ногах.

Прошёл по меньшей мере час, прежде чем какой-то подвыпивший раб, скользнув взглядом по лежащему телу, заметил неестественно согнутую руку и сверкнувший на указательном пальце перстень.

II

Праздник у подножия холма Велия продолжался. Это и в самом деле был особый вечер, единственный в году, когда рабы могли запросто устраивать на улицах шумные попойки, сколько угодно развлекаться и напиваться, напрочь позабыв про свои повседневные обязанности.

Это была ночь, когда рабы менялись местами с хозяевами, женщины с мужчинами, дети со взрослыми, ночь, когда разрешалось сходить с ума, безобразничать, и исключение это лишь подтверждало правило — на следующий день всё должно стать как прежде.

За весь год нет, пожалуй, более подходящего момента, чтобы пробраться незамеченным куда захочешь, рассуждал Тиберий.

С виа Аргилетум он свернул на викус Патрициус[5] и направился к богатому одноэтажному жилому дому на вершине Виминальского холма. Охрана его и в обычное-то время была весьма условная — вечно клюющий носом старик-привратник. Даже если бы увидел в дверях длинную шею жирафа, он тут же снова заснул бы, решив, что это ему примерещилось.

А этой, столь необычной ночью каморка ленивого сторожа вообще пустовала. Из дома доносился возбуждённый смех, слышались громкие голоса и звуки флейты.

Дверь была открыта, и Тиберий — сердце билось как сумасшедшее! — напомнил самому себе, что нужно всего лишь набраться мужества, чтобы проникнуть в дом. Он уже готов был шагнуть вперёд, но тут возле входа со скрипом остановилась наполненная продуктами повозка.

Тотчас отпрянув, мальчишка вновь вжался в стену, а в желудке у него глухо заурчало из-за немыслимых запахов, исходивших от груза. Должно быть, сами боги помогают ему, подумал он и, юркнув к повозке, забрался в неё и спрятался за огромной корзиной с хлебом.

Елисейские поля[6], наверное, походят на эту корзину, решил он, не веря в свалившуюся на него благодать. Именно так он их себе и представлял — бескрайние заросли асфоделий, корзины, полные хлеба, и олимпийские герои, наедающиеся до отвала так, что едва не лопается пузо.

Широкого отверстия в потолке просторной кухни патрицианского домуса было явно недостаточно, чтобы в него уходил весь чёрный дым от топящихся плит. Густыми клубами он валил из окон, словно внутри бушевал пожар.

— Поторопись с гарумом[7], а то дорада уже подгорает! — воскликнула матрона, поднимая крышку огромной сковороды, из которой поднимался густой и отнюдь не радующий обоняние пар.

К матроне тотчас поспешили двое помощников в белых льняных передниках. Один — высокий и представительный, с чёрными, коротко постриженными волосами, выглядел довольно растерянным. Другой — пониже ростом, с толстым животом и красивыми седыми прядями, причём с первого взгляда было заметно, что этот благородный римлянин совсем не привык делать что-либо руками.

— Больше масла, больше муки! Давай, Сервилий, скорее, нужно смешать рисовый соус с гарумом, иначе начнёт подгорать! — требовала взволнованная матрона, когда её муж, подчиняясь приказу и обливаясь потом, пыхтел над сковородой.

Матрона покачнулась в своих сандалиях на немыслимо высокой подошве и стала обмахиваться краем алой паллы[8], уже сильно забрызганной жиром.

— О Геракл, козье молоко! Сейчас убежит! Позаботься о нём ты, Аврелий, я слишком занята крабами!

Публий Аврелий Стаций, сенатор и в недавнем прошлом римский консул, растерянно огляделся, совершенно не представляя, как избежать катастрофы.

Знание о том, как прекратить кипение жидкости, никогда не требовалось от сенаторов, отцов-основателей Рима, для заседания в курии. Так что за всю свою долгую и полную бурных событий жизнь патриций впервые оказался в подобном бедственном положении.

Аврелий неловко ухватил кастрюлю и попытался спасти хоть что-то, но результат оказался плачевным — половину молока он пролил на себя.

— Вижу, у тебя трудности, мой господин! — прозвучал с порога саркастический голос. — Спорю, что если бы, возвращаясь из Галлии, ты знал, что в собственном доме тебя ожидает работа поварёнка, то отнюдь не торопился бы и не мчался бы сюда из Этрурии галопом, как сумасшедший!

Вошедший опёрся о дверной косяк, стараясь держаться подальше от плит, чтобы уберечь от брызг великолепную золотую вышивку своего синтезиса — праздничного наряда