У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— Завтра весь Рим будет говорить о тебе, мой господин. Мне кажется, я уже слышу, как все шепчут по углам: «Этот жадюга сенатор Стаций заставил своих слуг голодать в праздник сатурналий…» Ничего не скажешь, крепкий удар по твоей репутации и щедрости, которыми ты так гордился! — посочувствовал секретарь.
— Ах, какая всё-таки неудача! — согласился сенатор, — Но теперь даже боги не смогли бы вот так сразу накормить всех этих людей. Честное слово, я отдал бы что угодно, лишь бы избежать такого позора!
— По счастью, я знаю, как это сделать, мой господин. И даже могу точно определить, сколько стоит такая услуга, — заявил вольноотпущенник, хитро сощурившись. — Выложи мне двенадцать золотых монет, и через мгновение ужин появится на столе.
— Что? — удивился хозяин, с недоверием глядя на секретаря и спешно вытирая руки о передник.
Возможности Кастора, как и его способности, были почти безграничны, но вряд ли даже ловкий александриец мог создать из ничего роскошный обед для двухсот человек…
— Не слишком полагаясь на кулинарные способности Помпонии, я позволил себе заранее договориться с Синезием, самым известным в Риме поваром, после нашего Ортензия, разумеется. Он приготовил те самые кушанья, какие должны были изготовить для слуг вы с Помпонией, и доставил их тебе на дом. Так что сейчас повозка, гружённая угощением, уже у дверей дома.
«Великолепно!» — чуть было не вскричал Аврелий прежде, чем сообразил, что двенадцать ауреусов — настоящий грабёж, и Кастор, несомненно, оставлял себе внушительный процент за услугу.
— Я — твой вольноотпущенник, поэтому забочусь о нашей семье, — успокоил грек, словно прочитав его мысли. — Это не такая уж большая цена. Лукулл тратил вдвое больше, когда предлагал своим гостям всего лишь скромный ужин. А в царство Аида, мой господин, ведь не заберёшь с собой никаких денег.
Аврелий легко уступил. Слов нет, секретарь ловко одурачил его. Но Помпония будет счастлива, и рабы порадуются.
— Тащи всё сюда, Кастор, и поскорее! А я переоденусь и скоро приду! — воскликнул он.
Вскоре целая армия триклинариев вносила в дом необъятных размеров корзины, горшки и сковороды.
В одной из корзин, которую слуги взвалили на плечи и понесли в кладовку, затаившись, сидел Тиберий…
Аврелию не терпелось, наконец, избавиться от грязи, копоти и муки, и, желая сократить путь к ванной, он свернул в коридор, что вёл в служебный атриум, размышляя о том, чтобы серьёзно увеличить оплату поваров теперь, когда на собственном опыте узнал, каково это — трудиться на кухне.
Оказавшись возле кладовой, где хранился хлеб, он вдруг увидел среди красных колонн атриума малолетнего незнакомца. Аврелий остановился и спокойно стал рассматривать его.
Очень худой, с тощими, посиневшими от холода кривыми ногами. Волосы чёрные и грязные. Остроконечные, как у фавна, уши, на одном из которых виднеется глубокий шрам. На шее бронзовый рабский ошейник. В одной руке седельная сумка из конопли, другая сжимает дорогой серебряный канделябр, который патриций купил несколько месяцев назад на Саепте Юлии[13].
— Ой! — вскричал мальчишка, когда сенатор крепко ухватил его за руку.
— Воруешь, да? — грубо спросил Аврелий.
Незнакомец попытался вырваться и злобно, словно лиса, посмотрел на сенатора горящими как угли глазами.
Сколько ему от роду? Десять или самое большее двенадцать — от тяжёлой жизни мальчишка мог выглядеть младше своих лет.
— Юпитером тебя заклинаю, братец, не выдавай меня! — воскликнул воришка, приняв осыпанного с ног до головы мукой патриция за слугу. — Притворись, будто не видел меня, и займись своим делом. Мы ведь с тобой в одной лодке, ты и я — оба рабы, оба нищие!
— Ты хочешь, чтобы я солгал своему хозяину? — подыграл ему Аврелий из любопытства.
— Ну конечно! О Геракл! Разве тебе сложно помочь мне? — продолжал мальчишка. — Что толку целовать ноги своему хозяину? Ему же наплевать на тебя. Ты только посмотри на эту свинью! — воскликнул он, указывая на управляющего, возлежащего на хозяйском триклинии. — Пьёт и жрёт, как животное. А как набьёт брюхо донельзя, пощекочет себе горло гусиным пером, вывернет желудок наружу, и начинает всё сначала! Развлекается с твоей женой, насилует твоих дочерей, избивает тебя до смерти и ждёт, что ты ему скажешь: «Спасибо, хозяин! Конечно, хозяин! Очень хорошо, хозяин!» — продолжал ругаться мальчишка, указывая на честного, кроткого, непьющего, умеренного в еде и самого целомудренного из людей, каким все знали Париса.
Аврелий молча взял у мальчишки сумку и заглянул в неё: там оказались кусок хлеба, украденные на кухне лакомства и сладости, а на самом дне — серебряная монета.
— Где ты взял это? — спросил он, забирая её.
— Это моя деньга, отдай сейчас же! — потребовал мальчишка, внезапно рассердившись.
— Не раньше, чем объяснишь кое-что. И будет лучше, если твой ответ прозвучит убедительно! — возразил патриций, но мальчишку словно подменили — он вдруг униженно склонился перед ним, готовый целовать руки.
Аврелий, не терпевший крайних проявлений покорности, невольно отстранился, и укус оказался для него полной неожиданностью.
Сенатор невольно, лишь на мгновение, отдёрнул руку, но этого оказалось достаточно, чтобы мальчишка вывернулся и улизнул, подобно скользкому угрю. Мгновение спустя ловкий вор уже нёсся к двери, унося сумку и канделябр.
Аврелий осмотрел небольшую ранку там, где острые зубы оставили кровавый след. Потом взвесил монету, которую всё ещё держал в руке, и с полнейшим равнодушием пожал плечами: это неприятное происшествие уж точно не испортит ему день…
Воздав должное богу урожая и его супруге One, посылавшей земле плодородие, Публий Аврелий торжественно начал праздничный ужин, преломив хлеб из тарелки управляющего. И сразу же ушёл за штору, чтобы не лишать Париса роли главного действующего лица, которая отводилась ему в этот исключительный, особенный день.
— Пейте, но не слишком усердствуйте! — властно приказал Кастор, единодушно избранный распорядителем пиршества.
И тут снова зазвучали флейты, и на пороге появились танцующие Филлида и Астерия в облике лесных нимф, а за ними четверо слуг в одеяниях фавнов. Они внесли главные праздничные блюда: павлина в полном оперении и с раскрытым хвостом, а также тушу оленя с искусно приделанными рогами.
Затем последовали обычные рыбные блюда, двенадцать подносов с овощами, пять видов грибов под соусом, гусиная печень, жаркое из сонь и великолепный пирог с голубиным мясом, колбасой и ароматными специями.
Громкие и продолжительные аплодисменты свидетельствовали о триумфе Помпонии, хотя и незаслуженном, и она принялась обходить пирующих, желая услышать комплименты и прежде всего от
