У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— Лучше помог бы мне, Кастор, вместо того чтобы критиковать! — рявкнул Публий Аврелий, отскочив назад в безуспешной попытке снять с огня кастрюлю и не обжечь при этом руки.
— Я, мой господин? — с притворным изумлением воскликнул вольноотпущенник. — Ты, наверное, позабыл, что несколько лет назад, когда я ещё был твоим рабом в цепях, ты унижал и высмеивал меня за неумение как следует обслуживать тебя. Но я до сих пор выполняю изнурительные обязанности твоего личного секретаря. А сегодня праздник слуг, Аврелий! Нынче хозяева должны испить горькую чашу труда. И, к сожалению, такое происходит только раз в году!
Semel in anno licet insanire. — Раз в году не грех и с ума сойти — гласит старая пословица. И эти безумства по традиции происходили на сатурналии[9], волшебные дни, когда все правила выворачиваются наизнанку: хозяева служат рабам, дети командуют взрослыми, а нищие получают царские подарки.
Сенатор Публий Аврелий Стаций, с головы до ног обсыпанный мукой, вёл в этот момент неравный бой с рисовым соусом и, возведя глаза к небу, со вздохом смирился. Он всегда отдавал дань уважения этому дню, ещё с той поры, когда в шестнадцать лет после внезапной смерти отца надел взрослую тогу и стал патерфамилиас[10].
В домусе на Виминальском холме сатурналии всегда праздновались без оглядки на расходы, имея целью лишь доставить всем удовольствие. В этот день отменялись все казни и наказания. Также в этот день рабы и хозяева менялись ролями, избирался «карнавальный» король, которому оказывали шутливые почести и осыпали розовыми лепестками. Приглашали целую армию триклинариев, слуг и, конечно же, поваров — тех людей, которые знали, как устроить пир, достойный знатного аристократа. Они подавали на праздничный стол пятнадцать перемен замечательных блюд и лучшие вина из погреба, так что хозяину оставалось только выпить с рабами первую чашу вина и спокойно расположиться вместе с ними за столом, предаваясь весёлому кутежу.
Просто, понятно и в высшей степени удобно. Но в этот несчастливый семьсот девяносто девятый год от основания Города оказалось невозможно прибегнуть к этому замечательному способу, который до сих пор приносил блестящие результаты.
— Тебе следовало, как обычно, нанять настоящих поваров или хотя бы приобрести уже готовые блюда! — заметил вольноотпущенник Кастор.
— Рискуя обидеть мою лучшую подругу, которая к тому же сейчас гостит у нас? — спросил Аврелий, кивнув в сторону Помпонии. Она неуклюже топталась в своих высоких сандалиях возле уставленной горшками и кастрюлями плиты, покачиваясь, словно изображение Изиды, которое несут на плечах её почитатели, спускающиеся по ступеням храма.
— У кирии[11] редкий дар усложнять простые веши, делая жизнь куда интереснее, — иронически произнёс Кастор, в то же время одаривая даму ослепительной улыбкой.
Патриций согласился: жена Тита Сервилия отличалась бурным темпераментом и богатым воображением. Снисходительный муж и огромное состояние позволяли ей иметь немало затейливых причуд.
За двадцать лет дружбы она не раз выручала сенатора и помогала раскрывать некоторые весьма запутанные преступления. Матрона знала мельчайшие подробности жизни самых знатных римских семей, была в курсе всех чужих пороков и недостатков, благодаря чему слыла самой сведущей сплетницей в Городе.
Но иногда пылкость и предприимчивость Помпонии делали её похожей на те замечательные, вкусные и изысканные блюда, которые, бесспорно, приятны на вкус и пробуждают аппетит, но которыми не стоит увлекаться. И желудок Публия Аврелия, хотя сенатор и не хотел в этом признаваться, начинал испытывать пресыщение.
В самом деле, на то время, пока Аврелий находился в Галлии, он предложил матроне с мужем и с целым роем служанок переехать в его дом, чтобы они могли поскорее закончить ремонтные работы в своём, нуждавшемся в некотором обновлении, домусе на Квиринальском холме.
Речь шла самое большее о двух нундинах[12], но то ли потому, что рабочие слишком ленились, то ли оттого, что вечно недовольная Помпония без конца меняла цвета фресок и предметы обстановки, ремонт затянулся надолго и пребывание гостей, естественно, тоже.
Не то чтобы присутствие подруги доставляло Аврелию какое-то особое неудобство. В повседневной жизни внушительного домуса на Виминальском холме почти ничто не изменилось, если не считать:
…доведённого до истощения управляющего Париса (вынужденного вести изнурительные ночные бдения, дабы не допустить тайных любовных свиданий домашних слуг с красавицами служанками матроны);
…мучительной бессонницы, наступившей у привратника Фабеллия (слишком возбуждавшегося после ежедневных рассказов Помпонии о похождениях императрицы Мессалины);
…бесславной измены носильщика Самсона (неожиданно павшего духом при виде семи телег с багажом, который предстояло разгрузить, и нашедшего убежище в храме Эскулапа на острове Тиберина).
Ради Помпонии Публий Аврелий бросился бы в огонь и в воду, поэтому он даже сделал вид, что не заметил новых штор в сине-красную полоску, которыми славная матрона в пылу страсти к уюту украсила свою комнату. Двадцать лет дружбы стоят, конечно, небольшого неудобства, сказал себе сенатор, но не учёл, что впереди грядут сатурналии.
— Как, по-твоему, что подумали бы твои утончённые возлюбленные, увидев тебя в таком виде? — весело хихикнув, поинтересовался Кастор, держась при этом на должном расстоянии от хозяина, чтобы не запачкаться о покрытую мукой одежду. — Мне очень хотелось бы узнать, какое волшебство помогло Помпонии превратить привередливого аристократа Публия Аврелия Стация в замызганного, обливающегося потом кухонного мальчишку!
Ты хорошо знаешь, что наша подруга, как многие нынешние римлянки, получает удовольствие, поддерживая старинные традиции, по крайней мере те, которые достаточно безопасны, — с печалью признал Аврелий. — И вот она решила, что нашим привычным празднованиям сатурналий недостаёт символизма и нужно заменить их более яркой церемонией. Никаких приглашённых поваров или заранее приготовленных блюд! Поскольку это единственный день в году, когда хозяева и слуги меняются местами, всё должны приготовить мы сами, лично, как в прекрасные былые времена. Результат ты видишь! — с огорчением добавил он, глядя на увядшую зелень, сгоревшее жаркое и прилипшее к рукам тесто.
— Ах-ах! — посочувствовал коварный Кастор. — Таланты дорогой Помпонии блещут не на кухне, а только в гостиных, где она мастерски ведёт светские беседы. А её муж, Сервилий, хоть и известный гурман, всегда старался избегать разговоров о рецептах блюд и никогда сам не задерживался у плиты. Сочувствую твоим бедным рабам и здесь присутствующему твоему покорному слуге, ведь в этом году они не смогут отпраздновать сатурналии достойным образом!
— О Геракл, рабы уже ждут с ножами в руках и салфетками на коленях, а мне нечего подать
