У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— Невероятно, что ты говоришь мне об этом, — грустно усмехнулась Квинция. — Многие годы никто никогда не напоминал мне о том, что я — женщина и способна чувствовать. Квинция — страшила, Квинция — гарпия, Квинция — весталка, Квинция — старуха…
— Старыми не рождаются, — прошептал сенатор, пытаясь при этом представить толстый крупный нос и сдвинутые брови на лице девочки, мечтающей надеть головной убор весталки, чтобы избавиться от вульгарных шуток сверстников, ни один из которых, она не сомневалась, никогда не предложит ей даже цветка. — Casta quam nemo rogavit — непорочная женщина — это та, которая никому не нужна, говорил Овидий. Ты тоже была юной, и у тебя тоже билось сердце, и тем сильнее билось, чем непривычнее это было для тебя. Ты затрепетала от волнения, когда какой-то мужчина впервые посмотрел на тебя как на женщину. Ни осторожность, ни самообладание не помогли затуманить этот взгляд и забыть его: тревога, мучение, страх — всё исчезло…
Верховная жрица закрыла лицо руками, не в силах возразить. Прошло двадцать лет, но она всё ещё испытывала стыд из-за того давнего замешательства. Даже пламя Весты, оберегаемое с такой любовью, не смогло стереть эти воспоминания.
— Это был раб, но ты влюбилась в него. Вы переписывались, ты предложила — или согласилась — тайно встретиться с ним. Я уверен, что никто из вас не решился на что-либо большее, кроме улыбки и прикосновения к руке. Ничего страшного, но не для тебя, Метеллы Изаврик, аристократки, которой суждено было стать жрицей.
— Думаешь, я не посмела, да? — прошептала она с гордостью. — Нет, это он отступил!
— Когда Фацет нашёл записку и решил, что её написала Секунда, ты не возразила. Понадеялась, конечно, что Катулл не рискнёт устраивать скандал. Или, может быть, позднее пыталась оправдать его жену, но он не поверил тебе, думая, что ты лжёшь, чтобы спасти её раба. Между тем, его распяли…
— Умер, потому что посмотрел на меня, умер, потому что я не отвела взгляда… — прошептала верховная жрица, прежде чем возразить с новым пылом: — Авгур слушать меня не захотел. Аппий и Корнелия уже сговорились и, словно яд, постоянно вливали ему в уши разные коварные намёки, делали какие-то приводившие в смущение замечания, прерывали фразы на полуслове, шептали что-то двусмысленное. Потом привлекли к делу служанку. Не знаю, заплатили ей или нет, убедили по-хорошему или пригрозили наказанием, только в конце концов она подтвердила их версию. И лишь с годами, после бесконечных огорчений, какие доставляли ему сыновья, у Катулла начали возникать сомнения: его стали тревожить глаза Мамерка, сильно походившие на глаза его первой жены Эмилии. Тогда он разыскал меня и попросил показать ему, пусть с опозданием, доказательства того, о чём два десятилетия тому назад и слышать не хотел.
— Когда он заговорил о наследнике? — спросил Аврелий.
— Он долго молчал, прежде чем спросил, существует ли какая-то, пусть призрачная, надежда, что сын Секунды выжил. И на другой день вечером покончил с собой, оставив это странное завещание, которое мы вскрыли вместе с тобой.
— Завещание, которое продиктовала ему ты! — уверенно произнёс патриций.
— Ты хочешь сказать, что я, человек, которому Катулл доверял меньше всех на свете, вынудила его лишить наследства своих сыновей? — побледнела верховная жрица.
— Я не хочу этого сказать — я утверждаю это! Чтобы произошло такое, должны были бы рухнуть все ценности, в какие он верил: авторитет, власть, честь, уважение и преданность сыновей. Так сломать человека — дело весьма нелёгкое и безжалостное. Тебе удалось это великолепно. Ты ведь умна, Квинция, намного умнее него.
— И как же я, по-твоему, это сделала?
— Ты поделилась с ним подозрением, которое таила все эти годы, и перевернула его обвинения в незаконности, которые он сам вынес своему последнему ребёнку. Незаконнорождённый сын у него действительно был, но не тот, которого родила Секунда, а Мамерк — сын Корнелии от её любовника! И потом ты уверила Катулла, что его наследник жив, но прежде чем он увидит его, потребовала, чтобы он переписал на него всё своё состояние, — невозмутимо продолжал сенатор. — Катулл согласился, оставив, разумеется, за собой право снова поменять завещание, как только посчитает нужным. Но на это у него уже не хватило времени. И тут тебе понадобился посредник, который не питал бы излишнего интереса к семье Метеллов Изаврик и даже к семье Катулла, человек достаточно пытливый и беспристрастный, готовый столкнуться с неприятностями, которым движут только его собственные мотивы: гордость, желание поиграть с опасностью и прежде всего любопытство. Поэтому ты убедила Катулла выбрать в качестве исполнителя завещания меня.
— Как я могла таким образом принудить его переписать завещание, если сама ничего не знала о девочке, пока ты не начал расследование? — горячо возразила верховная жрица.
— Ты хотела, чтобы я поверил именно в это, Квинция.
— А разве не твоё лишь собственное длительное расследование помогло тебе выйти на Примиллу?
— Это ты привела меня к ней, шаг за шагом, я следовал по твоей дороге. Казалось, почти невозможно отыскать Марнию, исчезнувшую давным-давно и к тому же поменявшую имя. Но чудо произошло, и, надо же, благодаря розыскам твоей ученицы Юниллы, которую ты сама послала к гадалке в надежде, что я прослежу за ней. И Марния очень ловко изображала, будто чистосердечно признаётся, а на самом деле передала именно то, что ты приказала ей, то есть что наследник — девочка и что опознавательным знаком служит опал. Ты опять же всё подстроила, и если бы я сам не пришёл в гробницу Цецилии Метеллы, ты позаботилась бы и о том, чтобы направить меня в нужном направлении. Всё складывалось просто идеально!
Верховная жрица спокойно Выдержала его взгляд с таким видом, будто всё это не имеет к ней никакого отношения.
— Я долго размышлял, стараясь понять, как же на самом деле обстоят дела. Мне не хотелось признавать, что меня обманули, и я отказывался верить, что ты использовала служанку, обвинившую твою сестру.
— Но я понятия не имела, каким образом Секунда сделала свою дочь узнаваемой!
— Лжёшь, Квинция! Опал — твоё изобретение, как и спасение девочки твоей невесткой Коммианой, которая никогда не рожала мёртвого ребёнка, а родила на самом деле Примиллу. Ты сделала так, что её приняли за потерянную дочь авгура,
