Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
А у трона турецкого султана стоял солтан Сеадет-Гирей, и его османский правитель провозглашал повелителем Крыма. Но Сеадет, который прожил под рукой турецких султанов многие годы, вступал на родную землю неуверенной ногой. В Бахчисарае его ожидал разлад между озлобленными братьями, грызня крымских вельмож, жаждущих наилучших привилегий своему роду. Хоровод этих недовольных и откровенно враждебных эмиров с первых дней окружил нового крымского повелителя. Отныне хан Сеадет, обладавший нравом тонким и деликатным и не владевший и долей железной воли и жестокости, свойственной большинству Гиреев, вынужден был стать игрушкой в руках противоборствующих партий. Крым раскалывался на части. Распрям и жестоким перебранкам на советах дивана не было конца. Крымские вельможи больше не думали о новых завоеваниях, их умы занимали проблемы сохранения собственных владений. Времена властного и воинственного Мухаммад-Гирея ушли в прошлое, и московский государь перестал опасаться нападения с полуострова. Перемена в Крымском ханстве готовила неизбежные и жестокие перемены в Казани. Могучая страна, прекрасная и обширная, неумолимо проваливалась в жернова, готовящиеся перемолоть её. Но в самом Казанском ханстве это пока мало кто осознавал.
Глава 13
Великий князь Василий собирал рать в Нижнем Новгороде. Богатый, приграничный город быстро восстановился после разрух, причинённых набегом казанцев. В нём вновь кипела бойкая торговля, и ныне город переполнился конными воинами и пешими ратниками, готовящимися выступить против непокорного ханства. В хоромах наместника восседал казанский изгнанник – хан Шах-Али. Великий князь Московский, дабы поддержать дух воинов, прожил с ними несколько недель. К концу лета Василий III благословил ратников на победу и отбыл в Москву, а войско во главе с Шах-Али двинулось на Казань.
Русские полки перешли Суру и углубились в земли ханства, где издавна проживали эрзя[116] и нагорные черемисы[117]. Они прошлись огнём и мечом по беззащитным деревушкам инородцев, но на Казань Шах-Али так и не пошёл. Осенью войско вернулось на прежние рубежи, и Москва заняла выжидательную позицию. Но Князь Василий не только выжидал, он и кое-что предпринял.
В конце зимы ко двору великого хана Казанского прибыло правоверное духовенство. Непреклонный Барыш-сеид, единственный кто из всего дивана не соглашался с переменой политики ханства, ожидал Сагиб-Гирея на Ханском дворе. Повелитель дважды посылал царедворцев пригласить благочестивого сеида переступить порог дворца, но духовный лидер не двигался с места. В неподвижном безмолвии за его спиной замерло и всё остальное духовенство – шейхи, муллы, дервиши. Наконец хан накинул на плечи соболью шубу и вышел на крыльцо. Старый сеид вскинул свой посох, указывая на Сагиб-Гирея, и строго произнёс:
– Вот погубитель Казани!
Придворные притихли за спиной повелителя. Они ожидали, что за этим последует гневная вспышка или покаяние перед сеидом. Но Сагиб-Гирей молчал, и Барыш-сеид, которому тяжело было стоять, вскинув массивный посох, опустил его и опёрся всем телом на эту опору. Старинный посох казанского сеида был отполирован до блеска касаньями сотен рук, его поверхность украшала причудливая резьба из узоров, в которые вплетались слова основных изречений Пророка. Служитель Аллаха опирался на посох, словно указывал всем видом своим, что весь он и вся его деятельность основана на наставлениях святого Пророка. Оттого слова и мысли духовного отца не подлежали осмеянию либо несогласию, пусть даже то было несогласие самого повелителя.
– Во имя славы дома Гиреев и минутной наживы ты, хан, порушил мир, который казанцы возводили по кирпичику. За то расплатились дети ханства твоего – эрзя и черемисы, а ныне придёт черёд платить нам всем!
– О чём ваши речи, уважаемый сеид? – негромко спросил Сагиб-Гирей. Он кипел от гнева, но умело скрывал это от всех присутствующих. Упрямый, резкий старик был неприятен отпрыску Гиреев, он угадывал в нём сильного и непримиримого противника, но с этим врагом следовало бороться с осторожностью. Повелитель с тоской взглянул на небо и низко бегущие облака. Ему надоела мышиная возня вокруг казанского трона, Сагибу не хотелось бороться за ханство, к которому он не ощущал ни любви, ни крепкой тяги, как к своему улусу. Хан вновь взглянул на высокого старика, так крепкого сжимавшего свой посох, что побелели костяшки пальцев; взгляд Сагиб-Гирея зацепился за эти костяшки, и он так и не поднял глаз, пока говорил Барыш-сеид.
– Беда уже стучит в ворота Казани! Сегодня ко мне прибыли странствующие дервиши. Их уста говорили то, что видели их глаза. Князь урусов выстроил на Суре крепость.
Сагиб-Гирей лениво повёл плечом, хотя новость и насторожила слух воина. Враги не стали бы строить крепость без особой надобности, цитадель на границе с казанскими землями могла быть свидетельством подготовки к нападению.
– На своей земле урусы вольны строить что угодно, – как можно равнодушней отозвался хан на слова сеида.
– Но урусы построили крепость не на своём берегу, они возвели её на нашей земле!
Слова сеида, как кинжалом, пронзили всех, придворные возмущённо зароптали, кто-то привычно ухватился за рукоять сабли.
– Аллах Всемогущий! – раздражённо произнёс Сагиб-Гирей. – И оттого вы, высокочтимый сеид, считаете меня погубителем ханства? Урусы сложили сотню брёвен на нашем берегу, а полуслепым дервишам причудилась крепость!
Могучий дервиш в сером плаще с грязными нечёсаными лохмами, торчавшими из-под шапки, вышел вперёд. Одним резким движением он выкинул из плаща руку с зажатым в пальцах измятым клочком кожи:
– Пусть повелитель сам взглянет на то, что он зовёт кучей брёвен! Может, наши глаза и ослепли, но руки нарисовали то, что смогли нащупать.
Сагиб-Гирей кивнул начальнику охраны. Юзбаши легко сбежал по ступеням крыльца, взял клок кожи, со вниманием разглядел его и торопливо понёс назад, чтобы отдать в руки повелителю:
– И верно, мой господин, крепость и, взгляните, пушки!
Хан и сам видел. На клочке кожи уместились бревенчатые стены, постройки внутри крепости и пушки на стенах. Он заскрежетал зубами, смял клочок кожи и бросил его на снег:
– Была крепость, и не будет её! Как только наладятся дороги, сметём урусов с земель казанских! – Сказал, не веря самому себе, не слыша ни единого своего слова, оттого, что сердце не отзывалось на боль и тревогу казанцев. И было
