Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
Сын прославленного дипломата Кляпика подсказал верный ход русскому посольству: пойти двумя путями – официальным и через королеву Бону. Женщина, в чьих жилах текла кровь знаменитых Медичи и Борджиа, отличалась не только красотой, непревзойдёнными амбициями и тягой к закулисным интригам, но и любовью к мужскому полу. На этой слабости дочери герцога Сфорца и попытался сыграть молодой посланник московитов Семён Сабуров.
Посольство прибыло в Краков к концу лета. Это было время, когда королевский двор предавался празднествам, охотам и бесчисленным развлечениям. Бона Сфорца упивалась первой весомой победой: она добилась от царственного супруга утверждения прав своего малолетнего сына на Великое княжество Литовское. Торжественная церемония намечалась на осень, а пока двадцативосьмилетняя королева занималась в Польской столице галантными делами. Ни шляхта, ни литовские князья не отличались прежде тонкостью нравов и изысканностью манер, Бона взяла на себя тяжкий труд преобразить мужиковатых и грубых вельмож в подобие итальянских синьоров. И многое за эти четыре года ей удалось. Изменились до неузнаваемости дворцовые залы, появились в них шик и роскошь, ранее имевшие налёт безвкусия. В нарядах дам появилось декольте, открывавшее женские прелести столь глубоко, что у кавалеров дух захватывало, а язык сам собой начинал произносить любезности, а не отпускать колкости и скабрезные шуточки. Свиту самой королевы украшали не только красивые женщины, но и талантливые художники, поэты, скульпторы и архитекторы. Целыми днями эта жужжащая и щебечущая толпа бродила за своей покровительницей, не оставляя её одну, и московскому посланнику Сабурову не сразу удалось обратить на себя внимание прекрасной итальянки. Ему помогло ещё одно увлечение Боны: государыня обожала охоту, азарт кипел в её горячей крови, и трудно было сыскать лучшую наездницу среди придворных дам.
Конец лета благоприятствовал охотничьему сезону, в лесах под Краковом водились олени, откормившиеся на желудях кабаны, озёра покрывали стаи жирных уток. Утро стояло холодным, уже во всём чувствовалось приближение осени: и в заметно поредевших рощах, и в золоте и багрянце листвы, проглядывавшей в зелёном массиве. Главный лесничий уже ожидал молодую королеву на опушке, рядом с ним в нетерпении теребил свой кожаный пояс и Семён Сабуров. Он более часа вглядывался в серую ленту дороги, ожидая прибытия её величества, и какие только мысли не посетили голову удалого молодца.
А задуматься было над чем. Московское посольство загостилось в Кракове, давно уж были переданы королю и великому князю Сигизмунду все грамоты, предъявлено предложение о перемирии, а ответа от государя не могли дождаться. Сигизмунд вёл себя с русскими послами ровно, не оказывал особого почёта, как посланнику Папы, что прибыл накануне из Рима, но и враждебных действий не предпринимал. Вся надежда теперь была на королеву Бону, а красавец Сабуров, на которого возложили тайную миссию, не смог добиться даже обычного приёма у польской владычицы. На эту охоту Семён отправился от отчаяния, не зная, куда деваться от косых взглядов товарищей по посольству, от их язвительных шепотков и насмешек.
Бона Сфорца виделась ему неприступной крепостью, которую следовало взять непременно, если не хитростью, то штурмом. Главный королевский лесничий оказался Сабуровым давним родственником по материнской линии, связью этой и воспользовался Семён, и теперь томился ожиданием в сырой прохладе, одёргивая нарядный польский кунтуш, приобретённый с целью привлечь к себе благосклонный взгляд искушённой женщины. Часами наблюдая за прогулками Боны в дворцовом парке, Сабуров заметил, что королева предпочитает в своих одеждах цвета от голубого до глубокого синего. Таким же был и его кунтуш, украшенный серебряными пуговицами и канителью. Кунтуш обошёлся недёшево, но Семён Андреевич не скупился, решился даже на невероятное: подбрил бородку и усы на манер итальянских синьоров. Зеркало показало не привычного Сёмку Сабурова, а миланского князя, не меньше. Как же хорош он стал в этом голубом кунтуше и такой же шапке с белым пером, с горящими чёрными очами, соболиными бровями и видом столь решительным и отважным, что трактирная служанка, где они стояли на постое, даже ахнула тихонько и залилась румянцем. И вот ожидал он ту, ради которой готов был совершить любые безумства, а время тянулось бесконечно, и Сабуров совсем отчаялся, прежде чем на дороге появилась кавалькада нарядных всадников.
Королева была в голубом, и русский посланник увидел в этом хороший знак, он тронул поводья коня и пристроился в конец длинной вереницы королевской свиты. Рядом ехали молодые поляки, разодетые с щегольской роскошью, все разговоры их крутились вокруг тёмной истории, связанной с королевой. Поляки не стеснялись в выражениях, по-видимому, считая, что молчаливый московит не понимает языка, а Сабуров с жадностью вслушивался в очередной скандальный слух, связанный с Боной. По Кракову уже ходила невероятная история о девушках, пропадавших в поместьях госпожи. А поместий тех было неисчислимое множество, ведь старый король, обожавший супругу, дарил ей новые земли и целые княжества, словно кольца или ожерелья. Теперь поговаривали, что Бона Сфорца удалялась в дальние замки, дабы там предаваться дикому ритуалу. Она купалась в крови девственниц, чтобы не потерять свою красоту и молодость. Глядя на цветущую молодую женщину, горожане охотно верили в подобные слухи и разносили их по всей стране.
Сегодня же молодые паны, попутчики Семёна Сабурова, смаковали очередные подробности интимной жизни королевы. Говорили, что неудовлетворённая старым королём Бона устраивала оргии со своей охраной. Ей приписывали пять, а то и десять любовников, но за этими злорадными высказываниями Сабуров расслышал нотки задетого самолюбия. И подумалось ему: «Уж не клевещут ли на красавицу-итальянку все эти щеголи, оттого что их вздыхания и признания были отвергнуты?»
Резкий звук рога сообщил всем, что взят след оленя, и охота началась. Новая забава отвлекла молодых вельмож от развлекавших их сплетен, и они поспешили в лес, а следом помчался и русский посланник, стараясь не терять из виду голубую амазонку королевы Боны. Молодой олень, поднятый лаем борзых, оказался выносливым и увёртливым. Его уже настигали, окружали с трёх сторон, загоняли в овраг, но самец в очередной раз отыскивал лазейку и уходил из-под носа незадачливых охотников. Придворные паны выпустили не одну стрелу в мчавшуюся впереди цель, но никто не попал в оленя. Уязвлённые и разгорячённые долгой погоней поляки выкрикивали:
– Пся крев!
