Ледяное сердце - Стэллиса Трифф
— Не смей! — рыдала она, делая непрямой массаж. — Не смей умирать! Вернись! Вернись, пожалуйста…
Где-то вдали, нарастая, зазвучала сирена. Она доносилась сквозь гул в её ушах, как луч света в кромешной тьме.
— Держись, — шептала она ему в губы между вдохами, гладя мокрое, холодное лицо. — Держись, Марк. Я здесь. Я вернулась. Ты должен держаться…
Но его тело оставалось безжизненным и тяжёлым в её руках. А сирена скорой, всё приближаясь, звучала как похоронный марш по всем её надеждам, по её прошлому, по её будущему, по той части её души, которая, оказалось, всё ещё была жива и привязана к этому искалеченному, сломанному человеку в кровавой воде.
Глава 32
Первое, что вернулось к нему — не звук, не запах, а цвет. Размытое, слепящее, болезненное белое пятно, плывущее где-то над головой. Потом белое начало обретать форму. Потолок с трещинками, под потолочной плиткой горела люминесцентная лампа, мерно и противно гудящая.
Сознание возвращалось обрывками, как сигнал плохой связи. Сначала — только ощущения. Тяжесть. Невероятная, свинцовая тяжесть во всём теле, особенно в руках. Тупая, давящая боль в груди. Сухость во рту, такая, будто он неделю жевал вату. И холод. Внутренний холод, несмотря на тёплое больничное одеяло.
Марк попытался пошевелить пальцами правой руки. Откликнулось слабым, едва уловимым подёргиванием. Левая рука была перетянута чем-то плотным, давившим. Он медленно, преодолевая сопротивление собственных век, опустил взгляд. Руки лежали поверх одеяла. Левая — вся в бинтах, тугих, стерильно-белых, от запястья почти до локтя. Из-под них торчали трубки капельниц, закреплённые лейкопластырем. Вены на тыльной стороне руки горели огнём от введённого препарата.
Значит, не получилось.
Мысль была пустой, без эмоций. Ни разочарования, ни облегчения. Констатация факта. Он провалился. И его вытащили.
Снова.
Шум начал пробиваться сквозь вату в ушах. Гул системы вентиляции. Приглушённые голоса из коридора. Ритмичный писк какого-то аппарата рядом. Он повернул голову — движение далось с трудом, шея задеревенела. На тумбочке стоял монитор, кривая на экране прыгала в такт его слабому сердцебиению.
И тогда он увидел её.
Она сидела на стуле, придвинутом вплотную к кровати. Сидела, поджав под себя ноги, в простых джинсах и тёмном свитере, с которого ещё не обтрепались катышки. Её длинные волосы были собраны в небрежный пучок, пряди выбивались и падали на бледные щёки. Глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени под глазами, где залегли глубокие, синюшные круги. Она спала. Но сон её был тревожным: брови слегка сведены, пальцы одной руки сжаты в кулак на коленях, а другая рука лежала на краю его одеяла, почти касаясь его перебинтованной кисти.
Дилара.
Мозг Марка, затуманенный лекарствами, потерей крови и шоком, на секунду отказался обрабатывать информацию. Это была галлюцинация. Очередная, самая жестокая. Потому что другие были смутными, а эта — чёткая, детализированная до каждой родинки на её шее, до знакомой морщинки между бровей. Его демоны, решив, что простых кошмаров мало, решили подарить ему сладкую иллюзию перед тем, как окончательно добить.
Он не мог оторвать от неё взгляда. Боялся моргнуть — исчезнет. Боялся дышать — спугнёт. Шторм смотрел на её спящее, уставшее лицо, на тонкую цепочку с маленьким кулончиком-снежинкой на шее, знакомый изгиб губ.
Боль в груди стала острее. Не физическая. Та, что глубже. Та, что он годами пытался задавить, забыть, сжечь в ярости ринга и скорости. Она вскрылась сейчас, как его вены, и сочилась тихим, смертельным отчаянием.
Он пошевелил губами. Горло было пересохшим, связки не слушались. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог выдавить звук. Хриплый, чуждый ему самому.
— …Диль? — его шёпот был тише писка монитора.
Она вздрогнула, как от удара током. Глаза мгновенно открылись. Тёмные, глубокие, полные такого хаоса эмоций, что ему стало не по себе. В них были усталость, страх, боль, гнев и что-то ещё… что-то, чего он не мог и не смел опознать.
Она смотрела на него, не шевелясь, словно проверяя. Потом медленно, очень медленно разжала кулак и подняла руку. Не к его лицу, а к его перебинтованной руке. Её пальцы, холодные, коснулись его кожи чуть выше бинтов.
— Марк? — её голос был беззвучным шепотом, сорванным, сиплым. — Ты… ты здесь?
Он не ответил. Просто продолжал смотреть, всё ещё не веря. Это было слишком реально, чтобы быть правдой. После всё, что он натворил, после того, как он её предал, после её побега в Тбилиси… Она не могла быть здесь. Это его разум, уставший от страданий, создал утешительную фантазию.
— Ущипни меня, — вдруг выпалил он, всё тем же хриплым, безжизненным голосом. — Кажется, я сплю. Или уже совсем съехал. Ущипни. Сильно.
Дилара замерла. В её глазах что-то дрогнуло. Боль? Разочарование? Потом её тонкие брови сдвинулись. Она убрала руку с его руки, собрала пальцы в щепотку и, не отрывая от него взгляда, резко, со всей силы ущипнула его за здоровое предплечье правой руки.
Боль была острой, ясной, абсолютно реальной. Он ахнул, дёрнулся, и монитор рядышком участил писк. Это не был сон. Она была здесь.
Осознание обрушилось на него не волной облегчения, а лавиной чёрной, удушающей ярости. Все эмоции, которые он так тщательно давил в себе месяцами — стыд, ненависть к себе, отчаяние, беспомощность — нашли мгновенный и удобный выход.
Марк рванулся, пытаясь приподняться на локтях, но слабость и тугие бинты не дали. Он рухнул обратно на подушку, но глаза его горели теперь не лихорадочным блеском, а холодным, злым огнём.
— Зачем? — выкрикнул он, и голос сорвался, но громкость заставила её вздрогнуть. — Зачем ты здесь, а? Кто тебя звал? Кто тебя просил?! Ты пришла посмотреть? Убедиться, что я доконал себя? Что я стал тем жалким уродом? Ну поздравляю! Видишь? — он тряхнул забинтованной рукой, цепляя трубку капельницы. — Почти получилось! Почти избавил всех от обузы! А ты приползла и всё испортила!
Он кричал, хрипел, выплёскивая на неё всю горечь, всю свою искажённую боль. Хотел ранить её. Заставить её уйти. Чтобы она снова исчезла, и он мог остаться в своём аду наедине с собой, как и заслуживал.
Дилара слушала. Первые секунды её лицо было каменным. Потом по нему пробежала судорога. Но она не отводила глаз. Не плакала. Не кричала в ответ. Она просто ждала, пока он выдохнется, пока его хриплые слова не застрянут в горле, перекрытые приступом кашля.
Когда Марк замолчал, тяжело дыша и глотая воздух, в палате повисла тишина, нарушаемая только его
