Ледяное сердце - Стэллиса Трифф
Она сделала шаг к кровати, наклонилась над ним. Её лицо теперь было совсем близко. Он видел каждую чёрточку, каждую морщинку усталости, золотистые крапинки в её карих глазах. И увидел в них не жалость, не слёзы, а непоколебимую, огненную решимость.
— Я здесь, — произнесла она тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось у него в мозгу, как клеймо. — Потому что Анжела позвонила мне. Потому что я узнала. Всё. Про аварию. Про коляску. Про ту… тварь. Про твой запой. И про сегодня. Я здесь, потому что не могла дышать, зная, что ты здесь один и умираешь. А я там. — Она сделала паузу, давая словам улечься. Его ярость куда-то ушла, сменившись ошеломлённым, ледяным недоумением. — Ты можешь орать, — продолжала она, и её голос набирал силу, сохраняя ту же железную ровность. — Можешь ненавидеть меня. Можешь пытаться выгнать. Ты можешь делать что угодно. Но я тебе говорю одно, Марк Воронов. Я. Остаюсь.
Он заморгал, пытаясь осмыслить.
— Остаёшься?.. Для чего? Чтобы утешать калеку? Это из жалости? Я тебя…
— Я остаюсь, — перебила она, и в её голосе впервые прозвучала резкая нота, — чтобы поставить тебя на ноги. Буквально. Потому что ты, похоже, сам с этим не справляешься. Ты сдался. Ты решил, что легче подохнуть, чем бороться. А я не сдамся. За тебя. Пока ты не начнёшь бороться за себя сам.
Он фыркнул, горько, неуверенно.
— Какие ноги? Ты что, не поняла? Меня могут не выписать отсюда! Я…
— Я всё поняла, — она снова перебила. — Я говорила с врачами. Да, шанс есть. Небольшой. Но он ЕСТЬ. И пока он есть, ты будешь бороться. Каждый день. Каждый час. Если надо — буду таскать тебя на тренировки силой. Если надо — буду привязывать к кровати. Но ты будешь делать то, что нужно. Потому что я не позволю тебе просто так сдаться. Не после того, что было… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки.
Он смотрел на неё, и его защитная броня из злости и цинизма давала трещины. В её словах не было сюсюканья, не было ложной надежды. Была суровая, неумолимая правда и воля, сравнимая разве что с силой урагана. Та самая воля, что когда-то гнала её к Олимпиаде. Теперь она была направлена на него.
— Ты ненавидишь меня, — пробормотал он, уже без прежней агрессии, с какой-то детской потерянностью. — После того, что я сделал… ты должна меня ненавидеть.
На её губах дрогнуло что-то, похожее на улыбку. Но улыбка была печальной, бесконечно усталой.
— Ненавидеть? Да. Могла бы. Должна была. Но знаешь, что сложнее ненависти? — Она наклонилась ещё ближе. Её дыхание коснулось его лица. — Забыть. А я не могу. Я пыталась. И я устала пытаться. Устала от этой боли. Единственный способ избавиться от неё — исправить то, что сломалось. Начать с самого сложного. С тебя.
Он не находил слов. Всё, что он мог — это смотреть в её глаза и видеть в них не призрак прошлого, а жёсткую, неумолимую реальность настоящего. Реальность, в которой она была здесь. И не собиралась уходить.
— Ты… ты с ума сошла, — прошептал он, и в его голосе уже не было силы, только опустошение.
— Есть такое, — согласилась она просто. — Но это мой выбор. — Она выпрямилась, но не отошла. Её рука снова оказалась рядом с его на одеяле.
Он смотрел на её пальцы, тонкие, сильные, с коротко остриженными ногтями.
Тишина снова заполнила палату, но теперь она была другой. Не враждебной, а тяжёлой, насыщенной невысказанным, пропитанной болью и странным, едва уловимым запахом надежды, похожим на запах лекарств и больничного антисептика.
Марк закрыл глаза. Слишком много всего. Слишком ярко. Слишком больно. Он хотел, чтобы она исчезла. Хотел, чтобы это был сон. Но ущипнутое предплечье ныло, напоминая о реальности её присутствия.
Он чувствовал, как она движется. Не уходя. Она села снова на край стула, ещё ближе. Потом её пальцы легли поверх его — не на рану, а на тыльную сторону его здоровой ладони. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но от него по его руке пробежала судорога.
Шторм снова открыл глаза. Смотрел в потолок. Слеза, горячая и неконтролируемая, выкатилась из уголка глаза и скатилась по виску в подушку.
— Я тебя уничтожу, — хрипло сказал он. — Своим нытьём. Своей беспомощностью. Своим дерьмом. Я всё испорчу. Снова.
— Попробуй, — в её голосе снова прозвучал вызов, но без злобы. С каким-то странным, горьким юмором. — Я пережила уход из большого спорта. Пережила тебя. Думаешь, твоё нытьё меня сломает?
Марк повернул голову, чтобы взглянуть на неё. И в этот момент она наклонилась. Он не успел понять, что происходит. Она нежно, но решительно прижала губы к его губам. Поцелуй был не страстным, не нежным в привычном смысле. Он был… запечатывающим. Как печать на договоре. Как клятва. В нём была горечь слёз, усталость, боль и бездна непоколебимой решимости. Он длился всего несколько секунд. Она не пыталась ничего выпросить, ничего изменить этим. Дилара просто ставила точку. Его точку отступления.
Когда она отстранилась, её глаза были сухими и ясными.
— Всё, — сказала она тихо. — Тихо. Спокойно. Дыши. Спи. Я рядом. — Она снова устроилась на стуле, не отпуская его руку.
Марк смотрел в потолок. Губы горели от её прикосновения. В ушах ещё стоял звон от её слов. Весь его мир, который ещё час назад состоял из белого потолка, боли и желания исчезнуть, перевернулся. Его не оставили, а наоборот, взяли в плен. Плен милосердия, которое было жёстче любой ненависти. Плен воли, которая оказалась сильнее его собственного саморазрушения.
Глава 33
Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Три тысячи шестьсот часов. Это был срок, отмеренный болью, потом, отчаянием и крошечными, почти невидимыми победами. Срок, за который мир мог перевернуться с ног на голову, а мог остаться прежним, просто обрасти новыми шрамами.
Для Марка эти пять месяцев были и тем, и другим.
Первые недели после той страшной ночи в ванной были похожи на существование в густом, липком тумане. Физическая слабость от потери крови, лекарственный дурман, жгучий стыд каждый раз, когда он встречал взгляд Дилары или медсестры, перевязывающей его руки. Он молчал. Отвечал односложно.
