Ты похищена пришельцем! - Элисса Тир
Он аккуратно снял с нее платье. Оно упало на перламутровую траву беззвучно. Холодный воздух касался ее кожи, но Аррион повел ее к самой кромке воды, где пар от водопада создавал теплую, влажную завесу.
Он уложил ее на мягкий, теплый камень, покрытый мхом. Его тело накрыло ее. Оно было тяжелым, желанным. Его руки, его губы, его язык — все двигалось с единственной целью: дать ей наслаждение. Он находил каждую напряженную точку, каждый зажим — в плечах, в пояснице, в бедрах — и растворял их теплом своих прикосновений. Он не торопился. Он знал, что время здесь принадлежало им.
И когда она уже была готова, вся дрожа от нетерпения, когда ее тело кричало о потребности быть заполненным, он вошел в нее. Медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, к новому ощущению полноты, которое не имело ничего общего с ее прошлым опытом.
Каждое движение — это слово на забытом языке тела. Каждый вздох, словно обещание чего-то большего. Он смотрел ей в глаза, и в его золотых глубинах она видел отражение не себя-измученной, а себя-сияющей, себя-желанной, себя-настоящей.
Волны наслаждения накатывали постепенно, поднимаясь из самой глубины, разливаясь теплом по всему телу, смывая последние остатки страха и стыда. Она закричала, но крик утониул в грохоте водопада. Вслед за ней его тело напряглось в последнем, мощном толчке, его имя сровалось с ее губ.
Варя проснулась от собственного тихого стона. Сердце бешено колотилось, кожа горела, между ног пульсировало эхо наслаждения. В комнате было темно. Рядом храпел Игорь, отвернувшись к стене.
Она лежала неподвижно, пытаясь вдохнуть воздух реального мира, который казался плоским, безвкусным после того густого, сладкого воздуха сна. Стыд накатил сразу, горячий и липкий. Она, жена и мать, только что пережила во сне страстную близость с… с пришельцем. С вымышленным персонажем. С галлюцинацией.
Но тело ее не слушало голоса стыда. Оно все еще помнило каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Оно тосковало по этому ощущению. По той легкости, силе, жизни, которую она в том сне ощущала.
Она осторожно прикоснулась пальцами к своим губам. Они казались обожженными. «Даже сквозь сон», — вспомнила она его слова из сновидения. Было ли это просто игрой подсознания? Или…?
Из детской донесся кряхтящий звук: Саша начинал ворочаться. Реальность, грубая и требовательная, звала ее обратно. Сон таял, как роса на солнце, оставляя после себя неясное, болезненное воспоминание и странную, щемящую пустоту в груди.
Варя встала, поправила халат и пошла к сыну. Ее ноги были ватными, в голове гудело. Она взяла его на руки, прижала к груди, и знакомый запах детской головки немного успокоил бурю внутри.
Но что-то изменилось. Граница между сном и явью, между вымыслом и реальностью, стала зыбкой. И в этой зыбкости теплилась опасная, запретная надежда.
А на кухне, на полу, возле мусорного ведра, лежал один-единственный, странный предмет, который никто не заметил: крошечный, высохший лепесток неземного синего цветка, свернувшийся в трубочку. Его принес на подошве ее резиновый тапочек, который она так и не нашла. И который теперь лежал в углу прихожей, забытый всеми.
Глава 7
Соль на ране
Утро началось с чувства глубокой, почти физической нечистоты. Сон висел на Варе тяжелым, влажным покрывалом, смешиваясь с реальностью. Каждый взгляд на свои руки, на лицо в зеркале, казалось, должен был выдать ее тайну. Она видела себя в том сияющем платье, с гибким телом, с губами, опухшими от поцелуев под фиолетовым солнцем. А потом взгляд падал на пятно от детской каши на халате, на тени под глазами, на неуклюжее, все еще не пришедшее в себя тело. Контраст был таким резким, что вызывал тошноту.
Она избегала взгляда Игоря за завтраком. Казалось, он почувствует ее измену сквозь кожу. Хотя измена была лишь во сне. Хотя он сам отвернулся к стене и храпел, пока она тонула в своих запретных фантазиях. Но стыд был иррационален и всепоглощающ.
«Я должна все исправить, — лихорадочно думала она, суетясь на кухне. — Нормальный завтрак. Идеальный. Чтобы все увидели, что я в порядке. Что со мной все в порядке».
Она пыталась сосредоточиться. Яичница. Просто яичница. Но руки дрожали. Сон, его прикосновения, его голос — все это отвлекало, как навязчивая мелодия. Она видела не сковороду, а его лицо, склонившееся над ней. Чувствовала не запах масла, а запах озона и далеких цветов.
И тут из детской донесся плач. Сначала хныканье, потом настойчивый, требовательный крик. Саша.
— Варя! Ребенок! — донеслось из зала, где Галина Петровна уже устроилась с чаем перед телевизором. — Ты опять его до истерики довела?
«Он не истерит, он просто проснулся», — хотелось крикнуть Варе. Но она молча сбросила сковороду с огня (яичница уже начала зажариваться, пузырилась по краям) и побежала в комнату.
Саша был красным от крика, маленькие кулачки судорожно сжимались и разжимались. Она взяла его на руки, зашептала успокаивающие слова, но ее голос звучал чужим, натянутым. Она кормила его, глядя в стену, пытаясь заглушить в себе воспоминания о сне. Это было невозможно.
Когда Саша наконец успокоился и снова задремал, Варя вернулась на кухню. На плите ждала ее яичница. Она почернела по краям, свернулась в сухой, сморщенный блин. Масло на сковороде злобно шипело.
Паника сжала горло. «Нет, нет, нет». Она судорожно сгребла яичницу на тарелку, попыталась отскоблить самые черные куски. Вид был удручающим. Она посолила ее сверху, надеясь, что соль перебьет горечь. Поставила перед Игорем, который уже сидел за столом, листая новости на телефоне.
— Прости, Саша плакал… — начала она.
Он не глядя ткнул вилкой, отломил кусок, отправил в рот. И замер. Лицо его исказилось. Он резко, с отвращением выплюнул кусок обратно на тарелку.
— Ты что, отравить меня решила⁈ — Он отшвырнул тарелку, та звякнула, но не разбилась. Желтая масса расползлась по столу. — Это есть невозможно! Пересоленная до оскомины и горелая! Ты хоть раз можешь сделать что-то нормально⁈
Его крик был таким знакомым, таким предсказуемым, что у Вари даже не было сил испугаться. Была только ледяная, пронизывающая усталость. Она стояла, сжав кулаки под столом, и смотрела, как он встает, опрокидывая стул.
— Мама была
